— Не такие, как у Джимми. Левый сидел примерно на два с половиной сантиметра выше правого. Он был голубой, ясный, а правый — чёрный и всегда налитый кровью. Мак Нортленд, самый примечательный из работников ранчо, говорил, что когда Джимми смотрит на тебя, то, даже понимая, что он безобиден… всё равно чувствуешь, будто за тобой наблюдают сразу ангел и демон.

Кэтрин, словно на кухне стало холоднее, подтянула полы алого халата к горлу.

— Не представляю, как ты могла это забыть.

— Я тоже. Но забыла.

— Понимаешь, у Джимми был очень низкий IQ. Он не мог освоить язык. Он хрюкал, скулил и издавал другие бессловесные звуки, чтобы показать, чего хочет. У него не было ощущения социальных норм, границ. Поэтому он часто мог долго и в упор смотреть на тебя. Пойми правильно: Джимми, может, и не осознавал тебя. Его разум — если это можно так назвать — мог быть занят совсем другим, но этот взгляд мог выбивать из колеи. Он был не сильный, а слабый, не быстрый, а медлительный, и всё же чем дольше он смотрел, тем сильнее тебе казалось, что он…

— Что? — спросила Джоанна.

— Что-то замышляет. Это, конечно, ужасно несправедливо к ребёнку. Он не был способен ничего замышлять, никакую намеренную злость. Он был всего лишь одной из жертв природы. Но, увы, разве не так мы слишком часто устроены — судить по внешности?

8

В этом бывшем салуне, где начался конец света, Офелия Пул сидит на стуле, а её кисти, стянутые пластиковыми стяжками, лежат на дощатой столешнице стола, сбитого Эшером Оптаймом. Он сидит напротив — в своей роли бича той болезни, что зовётся человечеством.

И всё же она не плачет — словно, отказав ему в удовольствии увидеть её слёзы, она может отказать ему и во власти над собой.

Скоро она узнает, что ему не откажешь.

Два уцелевших окна — стёкла, матовые от десятилетий непогоды и пыли, — пропускают слабую имитацию солнечного света. Но основная часть освещения исходит от газового фонаря Coleman. Его мешковатые фитили светятся, давление убавлено, и лампа горит куда тусклее, чем могла бы. Вообще-то у Офелии летний загар, но здесь лицо у неё лунно-бледное, а волосы, на самом деле золотые, кажутся серебристыми — будто едва заметно пульсирующий свет накладывает на них налёт патины.

В дальних уголках большого помещения тени сгущаются, как чёрные в мантиях свидетели на инквизиционном допросе.

Офелии двадцать восемь. Она очень привлекательна, а её сестра-близнец Октавия погибла в ДТП, когда ей было двадцать три. Пережив самую чёрную скорбь, Офелия уверена в собственной добродетельности и считает, что должна «отдать долг» своему сообществу, став консультантом для группы людей, недавно потерявших близких. Они собираются во второй вторник каждого месяца в своей церкви — ради взаимной поддержки и лёгких угощений. Две ночи назад Офелия совершила ошибку: ушла с заседания последней, одна — как раз в тот момент, когда Эшер высматривал пятого человека, который послужил бы доказательством его личной решимости искоренить мерзкую заразу человечества с этой измученной планеты.

Вчера утром она очнулась после сна, навеянного хлороформом, и обнаружила себя в этой комнате — прикованной к стене. Помимо того, что Эшер вытягивал из неё историю её жизни, он с тех пор накормил её три раза и сопровождал до туалета на улице, где ждал, пока она справит нужду. В своей праведности он не жесток. Единственное, чего он от неё требует, — прочитать ту часть его манифеста, которую он успел написать: пятьдесят две страницы его тщательно выведенного курсивного почерка. Она прочла всё и хочет это обсудить.

Ей кажется, будто ему нужна её обратная связь. Но это не так. Ему лишь нужно, чтобы она поняла его цель — и своё место в величественной задаче, за которую он взялся.

Теперь, когда они сидят друг напротив друга по разные стороны стола, в обесцвечивающем свете газового фонаря, Эшер объясняет: во время предстоящего разговора ей нельзя болтать. Она должна отвечать на его вопросы как можно короче. Он не потерпит попыток переубедить его в чём бы то ни было, потому что переубедить его невозможно: он не способен поверить ни во что, кроме того, что уже знает как истину.

Для её просвещения Эшер излагает своё резюме: степень бакалавра в одном университете Лиги плюща, медицинская степень — в другом, решение не заниматься врачебной практикой. Он с жаром рассказывает о своей долгой стажировке у Ксанфуса Толлера, гуру Движения восстановления, и о тех глубоких прозрениях, которые принесли ему осторожные эксперименты с мескалином и алкалоидом псилоцибином; они привели его к осознанию того, что не только животные и растения, но и вообще вся материя жива и осознаёт.

Она слушает молча — как ей велено. Однако Эшер — самый наблюдательный и проницательный из мужчин: он читает каждую её мысль по мельчайшим выражениям лица, по изменениям в позе и, разумеется, по её малахитово-зелёным глазам. Она боится его, считает безумцем — и потому сопротивляется пониманию важности той роли, которую должна сыграть в его великом начинании.