— Он был человеком не компанейским. Твоя мать говорила — застенчивый, а я думала… ну, о другом. Мне кажется, он женился на твоей матери, потому что сам был неуверенный и какой-то пустой, а она — такая цельная, собранная, законченная. Жизнь в «Шелесте ив» была идиллической, правда?

Джоанна пожала плечами.

— Место было красивое. Идиллическое? Наверное. Мои воспоминания о нём… туманные.

— Я была там неделю, когда тебе было семь. Я помню отлично. Природная красота. Неторопливый ритм. Я бы сказала — один шаг до рая.

— Пока он не исчез.

Подхватив бэйгл и намазывая его сливочным сыром, Кэтрин сказала:

— Я не психиатр — и даже в кино психиатра не играла, — но подозреваю: в какой-то малой степени, подсознательно, ты винишь отца за то, что он оставил тебя одну, за то, что вам пришлось покинуть ранчо.

— Какой в этом смысл? Он же не хотел умирать.

— Подсознание не всегда рационально, дорогая.

Кэтрин потянулась через стол и переложила бэйгл на тарелку Джоанны.

— Книга, над которой ты работаешь… в ней есть что-нибудь из детства, что могло всё это всколыхнуть?

— Нет. Ничего такого. Просто случилось кое-что, и теперь эти сны выглядят иначе.

Когда Джоанна закончила пересказывать телефонный звонок, который получила несколькими часами ранее, Кэтрин сказала:

— Как странно. Ты права — этой женщине, кем бы она ни оказалась, доверять не стоит. Сейчас кругом мошенники. Но ты ведь точно помнишь Джимми Два Глаза?

Джоанна подняла то, что осталось от её бэйгла, и снова положила на стол, так и не откусив.

— Он… настоящий? Ты его помнишь?

— Джимми был на три года старше тебя, сын Эктора и Анналисы… как там… Альварес! Эктора и Анналисы Альварес.

— Эктор… он был управляющим ранчо, — сказала Джоанна, и в её мысленном взоре фигура коренастого, широколицего, вечно улыбающегося Альвареса начала складываться, будто призрак, густеющий из тумана.

— Да. А Анналиса была кухаркой и домоправительницей. Она и твоя мать были близки — скорее сёстры, чем работница и хозяйка.

Хотя Джоанна не думала о них очень давно — возможно, лет двадцать пять, — сейчас память нарисовала лица Эктора и Анналисы с такой отчётливостью, что она не понимала, почему они не всплывали в голове — и часто, — с тех пор как она переехала из Монтаны в Санта-Фе. Анналиса была ей почти тёткой, Эктор — почётным дядюшкой. Хотя Джоанне было всего девять, когда она видела их в последний раз, казалось необъяснимым — даже извращённым, — что она вычеркнула их из своей жизни, будто это старые данные, больше не имеющие ценности.

Встревоженная всем этим, Джоанна была ещё и озадачена тем, что, как ни старалась, не могла вспомнить их сына Джимми.

— Это как… как будто у меня какая-то избирательная амнезия, а я об этом даже не подозревала. Джимми, значит. Джимми. Джимми Альварес, да? Тогда почему «Два Глаза»?

— Так его называли работники ранчо, — сказала Кэтрин.

Их было четверо — жилистые мужчины с лицами, выветренными солнцем, и с мозолистыми руками. Джоанна их помнила, хотя и не слишком ясно.

Когда отец унаследовал ранчо от своего отца — в год, когда Джоанна родилась, — там работало, может быть, шестнадцать или восемнадцать человек: тогда это было скотоводческое хозяйство. Отец распродал скот — несколько сотен голов — сократил штат и превратил «Шелест ив» в конное ранчо. Он разводил превосходных квартерхорсов на продажу для скачек, а также некоторые породы выставочных лошадей — для тех, кто мог позволить себе это дорогое увлечение.

— При родителях Джимми они прозвище не употребляли, но они не хотели насмехаться над мальчиком, — продолжила Кэтрин. — В этом было что-то ласковое. Джимми жалели — как большинство людей. И немного боялись тоже, хотя бедный ребёнок никому не угрожал. Боялись того, что он собой обозначал.

— Что ты имеешь в виду? Что он обозначал?

Кэтрин посмотрела на неё с тревогой.

— Дорогая, ты правда не можешь его вспомнить?

— Правда не могу.

Хотя на тарелке у Кэтрин ещё оставались бэйгл и лосось, она отодвинула её. Она уставилась на пустую чашку, потянулась к чайнику, который стоял на подогреве над свечой, — и, видимо, решила, что больше чая ей не хочется, — тоже отставила чашку в сторону. Возрастного тремора у неё не было, но сейчас руки у неё дрожали.

— Джимми обозначал бесконечные разновидности хаоса — того хаоса, который, как мы знаем, в любой момент может ворваться в нашу жизнь, и о котором мы чаще всего стараемся не думать. Милый мальчик родился с тяжёлыми врождёнными пороками. Его голова была деформирована — словно он появился на свет с восковым черепом, который слишком поздно затвердел и стал костью. Лицо — со всеми его проблемами и с этими глазами — было… ну, несчастливым лицом.

— «Два Глаза». Зачем так его называть? У всех ведь два глаза.