Снаружи салун выглядит так же, как в первый день, когда он на него наткнулся. Внутри — скромное, но уютное жилое пространство: кресло и пуфик. Два прямоспинных стула стоят у простого стола из досок, который он сделал сам; за этим столом он может есть и каждый день часами писать манифест, который изменит мир и положит конец человеческой истории.

Офелия будет там, где он её оставил: сидеть на полу, руки стянуты впереди пластиковыми стяжками. На шее — цепь с навесным замком; она приковывает её к стойке в стене.

Он поднимается на две ступеньки широкой веранды. Подходя к входной двери, он ожидает услышать тихие всхлипы Офелии. Рано или поздно они все начинают плакать — мужчины так же, как женщины. Если когда-нибудь Эшер похитит других, кто постарается встретить судьбу без слёз, с мужеством, он применит любые методы, какие потребуются, чтобы сломить их решимость. Они не должны идти к смерти с иллюзией, будто смерть что-то значит. Он намерен заставить их понять: они — ничто, и они не значат ничего. Ему нужно, чтобы они умерли дважды — сначала пережили смерть духа, и лишь затем смерть тела. Этим путём должно пройти всё человечество, чтобы будущее, описанное в его манифесте, стало явью.

Эта сука Офелия ещё не плачет.

Он открывает дверь.

7

В большинство дней на рассвете Джоанна Чейз выходила на долгую, бодрую прогулку, чтобы прочистить голову перед работой. Санта-Фе был городом богатым — музеи, церкви, миссии, много красивой архитектуры, которая могла отвлечь любителя фитнеса от нудного однообразия утренней разминки.

В тот августовский четверг, под безоблачным бледно-голубым небом, она гуляла меньше обычного — всего десять минут, до дома Кэтрин Айнсли. Хотя тётя Кэтрин уже ушла на пенсию с должности генерального менеджера одного из лучших городских отелей, она всё равно вставала раньше рассвета. Джоанна прошла под раскидистыми ветвями девятиметрового можжевельника, который затенял дом, и обогнула его сзади. Сквозь стёкла кухонной двери она увидела Кэтрин в красной шёлковой пижаме и в таком же халате: та сидела за столом — бэйгл, тарелка с лососем, чайник, газета.

Джоанна постучала и вошла.

— Если бы я знала, что ты заглянешь, я бы включила Keurig и сварила кофе.

Джоанна терпеть не могла чай.

— Это же спонтанно, — сказала она. — Я решила раздражать тебя уже по дороге.

— Дорогая, ты бы меня не смогла раздражать, даже если бы очень захотела. Ну, не с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать. В раннем подростковом возрасте ты могла быть той ещё занозой.

Джоанна подошла к кофеварке.

— Ой ли? Не помню такого.

— Как удобно. В холодильнике полно лосося. Сахарной засолки — как ты любишь.

Выбрав из ящика порцию ванильно-кофейного напитка среди множества вариантов, Джоанна сказала:

— Мне просто нужен кофеин.

— Опять сны?

— Легла в десять тридцать, проснулась ещё до трёх.

— Долго спать одной — вредно. От этого, помимо прочего, снятся кошмары.

— Это вывод из рецензированного гарвардского исследования, тётя Кэт, или твой личный опыт?

— Я за тебя волнуюсь, детка. Ты одна и тебе одиноко.

— Не припомню, чтобы жаловалась на одиночество.

— Не прямо. Но другими словами. Очень многими словами. Можно быть феминисткой и всё равно верить, что с правильным мужчиной жизнь лучше.

В шестьдесят шесть Кэтрин была полна жизни, привлекательна — и готовилась к третьей свадьбе. Первый муж, Бернард, ушёл от неё тридцать пять лет назад, когда её карьера стала успешнее его собственной. Это был неправильный мужчина. Гарри женился на Кэтрин в тот год, когда Джоанна окончила колледж; он был чудесным человеком, и они прожили вместе одиннадцать счастливых лет, пока рак не забрал его. Через год после смерти Гарри Кэтрин познакомилась с Саулом — со вторым мистером Правильным.

Наблюдая, как горячий кофе тонкой струйкой стекает в кружку, Джоанна вздохнула.

— Тётя Кэт, мужчины моего возраста — не такие, как в вашем поколении. Многие не способны ни к чему привязаться, кроме самих себя. Вот эта кофемашина надёжнее.

— Но к ней не прижмёшься, — сказала Кэтрин.

В шелковистом шорохе алого шёлка она подошла к холодильнику, достала ещё лосося и поставила на стол тарелку и приборы.

— Бэйгл? Сливочный сыр? Лосось действует на женское либидо так же, как устрицы на мужское.

— По моему опыту — нет, — сказала Джоанна, поднося кофе к столу и садясь напротив тёти.

Отложив газету, Кэтрин спросила:

— Тебе опять приснился медведь-гризли?

— Да. Но это был не кошмар. Он меня не пугал. Я нарвала для него букет полевых цветов.

Она размешала в кофе прохладу.

— Он убивает моего отца, а я дарю ему цветы? Что со мной такое? Это же… неправильно, да?

Голубой взгляд Кэтрин, ясный, как небо Санта-Фе, упёрся в глаза Джоанны — словно лазер, считывающий код.

— Ты любила отца.

— Ну конечно. Он же мой папа.

— Насколько хорошо ты его помнишь?

— Я была такая маленькая. И за столько лет…