Как странно, что при таких обстоятельствах Фрэнк все думает об Эноле, о своей матери, когда ему бы следовало целиком сосредоточиться на нынешних угрозах. Она изменяла мужу. Бросила сына, когда тому было тринадцать. Вернулась только затем, чтобы отобрать у сына наследство. Она была лживой и жадной. И всё же, как никогда прежде, Фрэнка тревожит то, как она выглядела, когда он заталкивал ее в бочку, — еще до того, как приварил крышку, — как смотрела на него снизу вверх, словно ослепшие смертью глаза всё ещё могли видеть. Он не считает, что должен как-то заглаживать то, что сделал с ней; не считает, что что бы то ни было, сделанное ради того, чтобы жизнь стала легче или приятнее, вообще требует оправдания. И все же он чувствует что-то незнакомое и слегка жуткое — может быть, сожаление, а может, раскаяние, одно из тех слов, которые значат почти одно и то же, но все-таки не совсем, слов, которые он посмотрел бы в словаре, чтобы точнее понять их смысл, будь он из тех людей, у кого есть время и желание что-то разыскивать. Чтобы подавить это странное чувство, он вызывает в памяти воспоминания о своей бывшей жене, Коре, которая уже снова вышла замуж, и шаг за шагом более полезное чувство — злость — выжигает из его сознания это сожаление или раскаяние.

60

Трое за завтраком

Проверив содержимое холодильника и кладовой Виды, Венди в два счёта готовит завтрак из множества вкусностей — такого хватило бы на шестерых, если бы вдруг нагрянули неожиданные гости. Помимо того что Венди — увлечённая уборщица, швея, косметолог, предпринимательница и решительная спасительница душ мужчин, тонущих в своём беззаконии, она ещё и превосходная повариха. По кухне она движется с балетной грацией, и любое кулинарное дело в её руках кажется лёгким и естественным. Воздух пьянит ароматами: бекон, яйца, жарящиеся в масле. Лук. Плавящийся сыр. Булочки с корицей. Больше трав и специй, чем Реджис способен назвать.

Когда они садятся за стол, выясняется, что при всей своей стройности Венди обладает аппетитом лесоруба, завершившего день валки.

Хотя Реджис ест больше обычного, он не может сравниться с тем пылом, с каким Венди отдаёт должное завтраку, потому что сам говорит больше неё — по правде говоря, слишком много. Словно сидит на исповеди, а на Венди накинута фиолетовая епитрахиль, он в подробностях выкладывает все преступления, которые совершал на службе у Терренса Бошварка.

Она отвечает не столько словами, сколько кивками, лёгкими покачиваниями головы, расширяющимися глазами, а ещё жестами с вилкой и ножом, но Реджис чувствует: она понимает и раскаяние, и даже душевную муку, которые так неожиданно захлестнули его. Она не властна отпустить ему грехи, но явно сочувствует ему и одобряет то, как он снимает с души этот груз.

Закончив сообщать ей достаточно откровений, чтобы его упекли в тюрьму на десятилетия, он переходит к перечислению своих многочисленных нравственных провалов, которые, хоть и не были преступлениями, всё равно лежат у него на сердце тяжёлым камнем. Глядя на неё, он не может удержать язык за зубами. Несколько раз он пытается не поднимать головы, но не может не смотреть на неё, потому что от одного взгляда на неё в его сердце становится мирно.

Покончив с едой и выпивая уже по очередной чашке кофе, он говорит:

— Что я здесь делаю? Что со мной не так? Мне бы надо подниматься в горы, сделать что-нибудь, чтобы остановить их, не дать им добраться до неё. Только я не знаю что. Я не человек действия. А должен бы им быть. Каждый мужчина должен. Я хочу стать таким. Человеком действия. Я стану таким, но прямо сейчас я в полной растерянности.

— Успокойся, милый, — говорит Венди. — Она умеет о себе позаботиться.

— Она там одна, а их четверо. Пятеро, если считать Сэма Крокетта с его собаками, хотя он хороший человек.

— Она сделает то, что должна. Мои вероломные братья, Гален Вектор, омерзительный Фрэнк Тротт — все они так влюблены в зло, — и скоро поймут, что гнались не за беззащитной женщиной. Они гнались за судьбой, которую сами себе заслужили, и получат её. Я старалась как могла, а теперь они получат то, чего заслуживают, то, чего, кажется, так давно желали.

Реджис не убеждён.

— Как ты можешь быть так уверена, что ей не причинят вреда?

— Посмотри вокруг, милый. Посмотри на её библиотеку, на мастерскую, на то, в каком состоянии кладовая. Порядок в доме выдаёт упорядоченный ум. А у её врагов в головах беспорядок. Тут и состязания никакого нет.

— А по-моему, есть.

— Никакого состязания нет, — настаивает Венди. — Она приняла слова гадалки всерьёз, и это послужит ей во благо.

— Гадалки? Ты же сказала, это было восемнадцать лет назад.

— Жизнь проходит, как тень. Восемнадцать лет — всё равно что час назад.

Если бы такое сказал кто-нибудь другой, Реджис решил бы, что тот не в себе. Но из уст Венди это звучит и правдиво, и мудро, хоть и загадочно.

Он спрашивает:

— Откуда ты знаешь, что Вида ходила к гадалке?

— Провидица устроилась по ту сторону окружной дороги, прямо напротив этого места.

— Это ещё не доказывает, что Вида к ней ходила.

— Я это костями чувствую. Разве не ты говорил, что Белден Бид и Нэш Дикон пришли сюда, чтобы воспользоваться ею и сломать её?

— Так думают все.

— И где они теперь — Бид и Дикон?

Реджис смотрит на окно, выходящее на широкий луг захоронений.

— Она была готова к ним, — говорит Венди, — из-за провидицы.

— Гадалки-мошенницы.

— Позапрошлой ночью провидица сказала мне кое-что, и это уже сбылось.

— Видимо, позапрошлая ночь — это и есть восемнадцать лет назад, раз уж это одно и то же.