Вектор и Тротт, будь их воля, изнасиловали бы женщину, но Рэкмана сексуальное насилие не интересует, и он знает, что брат его столь же не склонен брать женщину силой. Нет, Рэкмана и Монгера воодушевляет перспектива прикончить её. Это желание не есть извращение полового влечения. Подобное утверждение было бы голословным. А братья не терпят голословных утверждений. Они возбудились бы ничуть не меньше, даже если бы их целью был мужчина или младенец, пол которого им неизвестен. Хочешь секса — плати за него, так же как платишь за еду, выпивку и сервисы для просмотра сериалов. Слишком много ешь — ты обжора; слишком много пьёшь — пьяница; если тебе непременно нужен секс каждый день, а то и чаще, ты сатир, извращенец. Так считают братья, и гордости у них слишком много, чтобы носить на себе хоть один из этих ярлыков. Взять женщину силой — значит рисковать тюрьмой; объявить, что любишь её, и жениться — это, по мнению братьев, ещё хуже тюрьмы. И изнасилование, и исповедание истинной любви преувеличивают важность секса и умаляют то, что приносит несравненно большее удовлетворение, — убийство. Сексом может заняться кто угодно; удовольствие это дешёвое. А вот убить другого человека способен далеко не каждый. Лишать жизни вроде как дозволено только Богу или государствам, и у тех и у других число убитых такое, что остаётся лишь завидовать, — первый намёк на то, какое это, должно быть, веселье. Оргазм — пустяк на минуту или меньше, с риском разве что подхватить излечимую болезнь, но когда ты разносишь кому-то голову мощной пулей или ножом выпускаешь наружу кишки, ты понимаешь, что сделал нечто значительное. Ты отделяешь себя от серой массы человечества. Нередко братья уже на следующий день не могут вспомнить лицо женщины, которой заплатили за секс, зато лица тех, кого они убили, надолго остаются в памяти и живут в их глубоко сладостных снах. Во сне убитые умирают снова и снова; Рэкман и Монгер могут переживать ужас и агонию своих жертв не как пустячное дело на минуту или меньше, а многократно в течение всей ночи, час за часом. Самая верная мера счастливой жизни — большое число убитых.

Что касается Виды, единственное сожаление Рэкмана состоит в том, что, возможно, ему придётся убить её, так и не увидев её лица в миг смерти. Бошварк, теперь уже более прямой их хозяин, чем в те времена, когда пользовался ими через мафию Бидов, проникся суеверным ужасом перед этой женщиной. Подробностей братья не знают, но миллиардер якобы заявил: Эта чёртова Горгона, если её вообще можно убить, — я хочу видеть её голову на моей эгиде. Что бы это ни значило. Говорят, Бошварк предпочёл бы, чтобы её застрелили сразу, как только увидят, с того расстояния, какое представит судьба, и времени в обрез.

Четыре мигающие метки техноклещей на экране приводят Рэкмана и отряд убийц к искорёженному самолёту, зависшему в двадцати футах над землёй в объятиях двух искалеченных при падении деревьев. Ни Рэкман, ни его брат не читают газет и не смотрят теленовости, которые в лучшем случае дают читателям и зрителям вялое удовольствие от рассказов о смерти и разрушении, тогда как сама повседневная жизнь предлагает куда более крепкий настой того же самого. И всё же Рэкман ещё тогда слышал о крушении самолёта, так что подвешенные обломки удивляют его лишь на миг.

Сигналы подтверждаются содранной корой на одной сосне и недавно обломанными мелкими ветками, отмечающими путь, которым Вида взобралась в это невероятное укрытие. И едва слово укрытие проносится у него в голове, он понимает, что самолёт служит не столько местом, где можно спрятаться. Это, скорее, стрелковая позиция, засада. Поскольку он идёт первым, именно он и есть главная цель. Женщину он не видит. Она хорошо скрыта, но она там, наверху, и палец её лежит на спуске.

Боком подбираясь к укрытию за ближайшим деревом, Рэкман открывает огонь по насесту своей добычи, выпуская весь магазин очередями по три выстрела. Обшивка самолёта тонка; высокоскоростные пули пробивают её, и измученный металл отзывается жёстким лающим лязгом. Беречь патроны незачем. На четверых у этого отряда хватит боеприпасов, чтобы убить женщину как минимум триста раз.

63

Азраил или Радамант

Триста фунтов мышц. Пасть, полная стилетов. Когти, способные достать до кости. Она белая, с бледно-жёлтыми глазами, но она не призрак. Насторожив уши и раздув ноздри, она ловит звуки и запахи, которые привидению ни к чему, чтобы наводить ужас. Она стоит в дверях и наблюдает за кухней и двумя её обитателями не с хищным, как могло бы показаться, намерением, а с торжественной любознательностью.

Первобытный инстинкт велит Реджису вскочить и выставить перед собой стул. Цивилизованная интуиция возражает: такой жест будет воспринят как вызов большой кошке и скорее спровоцирует нападение, чем предотвратит его. Он выпрямляется на стуле, вцепившись руками в подлокотники и готовый в любой миг вскочить на ноги.

Он отрывает взгляд от пумы только затем, чтобы окинуть глазами стол в поисках оружия — но там нет ничего полезнее вилки, — и взглянуть на Венди. Её реакция на кошку удивляет не меньше, чем само появление зверя: Венди выглядит расслабленной и улыбается незваной гостье так, словно купила её в зоомагазине ещё детёнышем и теперь гордится тем, в какое великолепное взрослое животное та выросла.

Хотя до сих пор он её не видел, Реджис слышал о белой пуме, появление которой, по словам некоторых местных, предвещает чью-то скорую смерть.

— Азраил, — говорит он.

Кошка садится у самого порога; из-за этой перемены позы она кажется ещё больше, чем когда стояла, потому что гордо поднимает голову выше и открывает мощную грудь.

— Азраил, ангел смерти, — говорит Реджис не потому, что верит в такую чепуху, а потому, что это существо — своим размером, цветом и властным взглядом — настолько впечатляет, что он понимает, отчего другие могли поверить в подобную легенду, особенно деревенщины, живущие в этом богом забытом округе.

— Интересно, кто вообще выдумал эту глупость, — говорит Венди.

— Ну слава богу, ты в это не веришь. Я так и знал, что не веришь, — говорит он, словно её пренебрежение к суеверию заставит незваную гостью растаять, как угроза во сне.

Пума остаётся такой же осязаемой, как холодильник.

На сервировочном блюде осталось немного бекона. Может, львице понравится бекон. А может, бекон только раззадорит её аппетит.

— Я видела её много раз, — говорит Венди, — и её появление никогда не было связано ни с чьей смертью, по крайней мере ни с одной, о которой я бы знала.