— Я возьму с собой троих. Подождём до полуночи — почти наверняка она уже будет спать. Застанем её врасплох. Если она знает, что случилось с Диконом, а может, и с Белденом, — мы её сломаем и вытащим правду. Лгать нам она не сможет. Попробует, но не сможет. Потом мои ребята захотят ею попользоваться. И я тоже. После всего этого лучше всего, пожалуй, устроить грамотно инсценированный пожар в доме — чтобы стереть следы того, что мы с ней сделаем. Если по какой-то причине не будет похоже, что пожар мог возникнуть случайно, тогда утром мы отвезём её тело в лес и сбросим в карстовую воронку, в пещеру далеко от всякой тропы, где его либо не найдут никогда, либо обнаружат лишь тогда, когда не останется ничего, кроме пожелтевших костей, в которых вместо костного мозга — плесень. Ну как тебе?

— Нормально, — говорит Реджис.

— Нормально? — переспрашивает Вектор.

— Хорошо, — поправляется Реджис. — Звучит хорошо. Идеально.

— Чем бы это ни кончилось, всем, что узнаю, я поделюсь с тобой. Но чтобы потом никаких сомнений не было, будто, может, из неё можно было бы вырезать ещё какую-нибудь информацию.

— Ладно.

— Это что значит?

— Ладно — в смысле да, договорились, без задних мыслей.

— Я свяжусь с тобой, — говорит Вектор.

Они сходят с моста с разных концов.

После летучих мышей Реджис понимает, что ещё одной близкой встречи с пятидесятифунтовой крысой в вонючих недрах лесопилки он не вынесет. Вместо того чтобы срезать путь через здание, он обходит громадное строение кругом, к своему внедорожнику Lexus.

Прочитав о летучих мышах и убедившись, что в человеческих волосах они не путаются, он знает также, что их глаза способны настолько усиливать звёздный свет, что любой ночной пейзаж светится, словно покрытый сияющим инеем. Те особи, что остались поблизости, возможно, и сейчас смотрят на него сверху, следя за тем, как он идёт к убежищу своего автомобиля.

Сев за руль Lexus, он запирает двери и заводит двигатель, но не трогается сразу.

На него нисходит меланхолическое квазифилософское настроение. Он думает о том, как вообще дошёл до такой точки в жизни. Школа Монтессори, подготовительная школа Пенси, Гарвард: Реджис перебирает свой академический путь, задерживаясь на отдельных воспоминаниях, словно на чётках, которые, если перебирать их достаточно долго, внушат ему убеждённость, что он принимал правильные решения. Он надеется убедить себя, что его работа с Бошварком служит правому делу, истине, даже благородству. Когда душевный покой всё равно ускользает, он переключается на другое: на миллиарды долларов субсидий, уже предоставленных компании на строительство этого гигантского проекта, на дополнительные миллиарды, которые будут влиты, чтобы покрыть перерасходы, на то, какой процент этих чудовищных сумм можно увести, не рискуя быть раскрытым, и сколько из этого состояния перепадёт лично ему в форме, облагаемой налогом по минимальной ставке — если будет облагаться вообще. Такой подход к анализу собственной карьеры приносит куда больше удовлетворения, чем размышления о правде и правоте.

Наконец он снимает машину с ручного тормоза и включает передачу. Эта пауза для медитации успокоила ему нервы, однако, когда он трогается в сторону Кеттлтона, его охватывает иррациональное подозрение, что у него за спиной рушится лесопилка — и не только лесопилка, но и сама ночь, и мир, каким он его знал.

43

Идут безликие люди

Во сне Вида стоит у себя во дворе с арбалетом и пускает болты в луну, чтобы напомнить ей: она должна верно освещать ей путь своим полным диском даже тогда, когда для всех остальных уже убывает до тончайшей улыбки Чеширского кота. Она взводит тетиву, фиксирует её, вкладывает в ложе новый болт и целится высоко-высоко, чтобы слегка испестрить лунную поверхность напоминанием о своей неизменной любви и власти. Но когда она нажимает на спуск, выпущенный болт летит далеко не до цели и оказывается необычным фейерверком: вместо сверкающих вертушек и фонтанов металлических искр он рассыпает по небу сотни маленьких лун — от апельсина до дыни величиной. Эти шары не гаснут, как гаснут обычные фейерверки. Они нисходят в сияющем великолепии, ударяются о лужайку и, отскочив, превращаются в серебристо-серых волков и начинают гарцевать. Мгновение красоты и восторга сменяется острой тревогой — не потому, что волки хотят причинить ей зло, а потому, что некоторые из этих маленьких лун превращаются не в волков, а в людей без лиц, в тех самых, что сговорились убить Хосе Ночелобо. Они пришли убить и её.

Она выныривает из сна, вскакивает с постели и встаёт на ноги с той мгновенной бодростью, с какой пожарный откликается на тревожный звонок. Это был не просто сон; это была тревога. Хотя она и не ждала беды раньше позднего утра понедельника, а может, и вовсе до вторника или среды, всё же спала в той одежде, которая нужна ей для долгого перехода в горы. Она включает лампу. Походные ботинки стоят у кровати. Она садится, надевает их и зашнуровывает.

Пистолет, который она забрала у Нэша Дикона, лежит на тумбочке, рядом — кобура, в которой он его носил. Она продевает кобуру на ремень и вкладывает в неё пистолет.