— GPS показывает, что на прошлой неделе он ездил туда четыре дня, включая пятницу, когда уже не уехал.

— Этот Trans Am слишком старый для GPS.

— Мы поставили в него гражданский модуль.

Вектору это очень не по вкусу.

— Попробуете такое со мной — вы все будете слишком мертвы, чтобы достроить свой проект.

— С тобой мы бы так никогда не поступили.

— Вернусь в город — сразу натравлю своих ребят на мой Escalade, велю разобрать его до винтика и посмотреть, что они найдут.

— Нечего там находить.

— И очень надеюсь, что так.

— По нашему определению ты партнёр, а шериф Дикон — наёмный работник.

— Белден Бид тоже был партнёром, а? — говорит Вектор.

— Забавно, что ты о нём заговорил.

— Я что, смеюсь?

— Белден просто исчезает, неизвестно куда, а восемь месяцев спустя исчезает Нэш Дикон. Мы не верим в совпадения.

— Ты сказал, Дикон у неё дома.

— Когда он не позвонил сегодня в полдень, мы выяснили, что следящее устройство перестало работать в три часа ночи в субботу — за тридцать три часа до этого. Почему, мы не знаем. Но в тот момент он ещё был там. Он находился там с вечера пятницы.

— Но сейчас он может быть где угодно.

— В четыре часа дня мы подняли дрон над её участком, всё внимательно осмотрели. Ни следа Trans Am. С пятницы ни машину, ни Дикона никто не видел.

— Он может быть где угодно, — настаивает Вектор.

— Он там. Даже если его там нет, начинать искать надо именно там, и говорить прежде всего надо с ней — до того, как мы начнём переворачивать весь мир вверх дном.

— Значит, говорить с ней должен я? Не офис шерифа?

Реджис отвечает:

— Большинство помощников шерифа у нас в кармане, но не все.

— Работайте над этим.

— Работаем.

— Работайте усерднее.

— Всегда найдётся пара праведников.

— Повесьте на них что-нибудь.

— По одному, — соглашается Реджис. — Дело в том, что если Белден по какой-то причине пошёл к этой сучке и если с ним случилось то же, что, возможно, случилось с Диконом, нам надо выяснить, знает ли она что-нибудь правдивое о смерти Ночелобо. Если знает слишком много, нам не нужно, чтобы не те помощники шерифа слышали то, что она скажет.

— Знает она всё или ничего — после допроса эту шлюху всё равно придётся замочить.

— Как сочтёшь нужным. Именно для такой тонкой работы мы и привлекли к этому проекту семью Бидов — и тебя.

И тут летучие мыши взмывают в воздух — сотнями, наверняка их больше тысячи, — вырываясь из какой-то пещеры, служащей им убежищем. Из-за их количества шелест и хлопанье трёхсуставчатых крыльев, а также тонкий писк, с помощью которого они ориентируются посредством эхолокации, соперничают с рёвом реки. Обычно эти маленькие ужасы вылетают на закате, и Реджис не ждёт, что стая появится так поздно. Он съёживается и сцепляет руки над головой, а луч фонаря бьёт вверх, пронзая кошмарные тельца со сморщенными усатыми мордочками и жадными клыкастыми пастями. Летучие мыши никогда не запутываются у людей в волосах. Это бабьи сказки. Реджис знает, что это дурацкие бабьи сказки. И всё же он прикрывает голову и пригибается, пока стая в течение минуты веером растекается во тьме, хватая насекомых и пожирая их на лету, стремительная, как ласточки, только крылья у них в пять раз тоньше хирургических перчаток. В городе Реджис, возможно, видел бы одну летучую мышь раз в десять лет — а может, и вовсе никогда. А на этой нецивилизованной территории, где церквей много, но ни одного приличного кинотеатра, где на большом экране шли бы классические фильмы; где в каждом ресторане есть гамбургер, но ни в одном нет суши; где половина местных учит своих идиотов-детей дома и где даже государственные школы цепляются за устаревшие представления о грамотности и науке, водятся целые стаи бешеных летучих мышей. Здесь же — великое разнообразие ядовитых змей, волки, медведи, пумы и бесчисленное множество других причин, по которым все умные люди давным-давно сбежали в герметично закрытые квартиры уютных высоток, в города, где Природу укротили, загнали в парки и ежедневным уходом поддерживают в приличном виде. Реджис ненавидит это место.

Когда он выпрямляется и опускает руки, луч фонаря падает на его спутника. Лицо Вектора так же лишено выражения, как лицо покойника, чьи черты искусный гробовщик разгладил до такого совершенства, что кажется, будто этот человек прожил жизнь, ни разу не испытав никакого чувства. За тёмными очками его глаза, возможно, полны презрения, но голос остаётся ровным, когда он говорит: