— Остальные я возьму в уплату, Сэм. Но эту одну ты сохранишь на всю жизнь — чтобы помнить: не бесчесть его так, как он обесчестил тебя и твою мать.

Он смотрит на фотографию.

— Держать её у себя как-то... странно.

— Но в то же время и правильно?

— Нет. То есть... не знаю.

— Таковы мои условия, — говорит она. — Остальное я оставлю себе, а эту ты оставишь себе. А теперь о чём ты хотел меня спросить?

Должно быть, здесь есть сквозняк, которого Сэм не чувствует, потому что пламя свечей в маленьких лампадках вдруг раздувается и начинает лизать рубиновые края. На стене свет от них колышется, как духи, которые качаются в такт музыке из какой-то сферы, недоступной его слуху.

Вдруг он ясно понимает, что знание будущего может оказаться ношей слишком тяжёлой, способной повергнуть в отчаяние. Он отсеивает множество вопросов, которые успел себе придумать, и находит только один, который кажется безопасным.

— Моя мать в депрессии, её так подкосило всё, что сделал мой отец. Она... моя мать когда-нибудь снова будет счастлива?

— Со временем — да. Твоя мать сильнее, чем ты думаешь.

Это хорошо знать. Ответ провидицы приносит Сэму огромное облегчение. Он мог бы спросить, как долго мать будет несчастна, прежде чем снова станет счастливой, как долго продлится её вновь обретённое счастье, сумеет ли он стать тем, кем она будет гордиться, и будет ли он частью причины её счастья. Однако каждый новый вопрос открывает дверь тёмному знанию. Никто не бывает счастлив всегда и навсегда. Он не хочет услышать, что мать будет счастлива пять лет, а потом её до сорока сразит болезнь или насилие.

— Что ещё? — спрашивает провидица.

— Может, этого достаточно. Знать, что она будет счастлива.

— А ты?

— Есть много такого, чего мне лучше не знать.

— Верно. Но, может быть, найдётся один-два вопроса, ради которых стоит рискнуть.

Он смотрит на три фигуры света, пульсирующие на стене, опускает взгляд на фотографию, где он с отцом, и снова встречается с женщиной глазами.

— Я буду таким, как он?

— Как твой отец?

— Да.

— В каком смысле — таким, как он?

— Я буду предавать людей?

— Нет. Только не ты. Никогда.

— Я... буду счастлив?

— Твоя жизнь будет полна веселья и радости, пока не настанет долина великих страданий и скорби. Но если ты не поддашься отчаянию, то за этой долиной откроются новые высоты счастья — выше всего, что ты испытывал прежде. И будут собаки, и кое-кто даже лучше собак.

Он не знает, что и думать об этом предсказании, что должен почувствовать и может ли почувствовать что-нибудь, кроме страха перед этими «великими страданиями и скорбью».

Когда в голову ему приходят другие вопросы, тоже кажущиеся важными, Сэм поднимается со стула, держа в руке фотографию.

— Мне пора.

— Я рада, что ты пришёл, Сэм Крокетт.

— Я тоже. Наверное.

У порога, ведущего в коридор, он оглядывается на неё.

Какой бы сквозняк ни заставил пламя взвиться над фитилями, он уже стих. Огонь свечей снова держится в пределах красных стеклянных стаканчиков.

Кухня стала темнее, но не сама женщина — словно теням было велено не умалять её присутствия.

На улице Сэм кладёт фотографию отца в карман рубашки. Проехав полдороги домой на велосипеде, он останавливается у обочины и снова достаёт снимок, чтобы ещё раз на него посмотреть. Он думает разорвать его и пустить клочки по ветру.

Он не обещал провидице, что сохранит его. Во всяком случае, прямо не обещал. И всё же в каком-то смысле, выйдя из того дома с фотографией, он это обещание дал. Нарушить невысказанное обещание — тоже своего рода предательство. Он убирает снимок обратно в карман.

Домой он едет не сразу. Сейчас у него пока нет душевных сил для дома. Он всё крутит педали, крутит педали, а день клонится к вечеру, и летний свет густеет, наливаясь коньячным оттенком.

К этому времени мать уже вернулась с работы. Скоро она начнёт за него тревожиться. Есть у него душевные силы или нет, а домой ехать надо.

Оставив велосипед на заднем дворе, он стоит и смотрит на дом. Потом поднимается по ступенькам на крыльцо. Он слышит музыку. Уже семь месяцев она не включала музыку. Это тот самый альбом Пола Саймона, который она так давно любит. Когда он входит через заднюю дверь в кухню, звучит «Graceland».

Его мать ложкой выкладывает в форму для пирога смесь из свежих персиков, нарезанных ломтиками, и изюма. На кухне чудесно пахнет. Когда-то она обожала готовить. Но уже очень долго они брали еду на вынос, пиццу, сэндвичи.

Она поднимает глаза и улыбается.

— Где ты был, Сэмми? Я как раз думала, не пора ли уже начинать волноваться.

Поскольку он не доверяет собственному голосу, он просто подходит к ней и, когда она откладывает ложку, обнимает её.

— Что такое, милый? — спрашивает она, обнимая его в ответ.

Он не может говорить. Только крепче прижимается к ней.

— Всё будет хорошо, — говорит она, одной рукой приглаживая ему волосы.