— Прежде чем вы сообщите мне о своём окончательном решении, имейте в виду, что шериф никому не рассказывал об этой коллекции. Никто из нас не хочет портить репутацию мистера Ночелобо без крайней необходимости. К сожалению, он был настолько убедителен, что даже сейчас, после его смерти, люди собираются вокруг его крестового похода в память о нём. Мы надеемся, что их страсть угаснет. Если это произойдет, не будет необходимости рассказывать детям о его сексуальном влечении. Со временем, по мере развития проекта New World Technology, его мерзкая коллекция и ваше письмо будут уничтожены. Мы не будем предавать это огласке только из-за подлости. Это всего лишь страховка.

— Вы все омерзительны.

Бид смотрит на свой Rolex.

— Мне пора на тот ужин.

— Так ступай и чем-нибудь подавись.

— Если ты не напишешь это письмо, Вида, тебя выселят. Куда ты пойдёшь? Где возьмёшь деньги на бесконечные тяжбы?

Она молчит.

— Если ты не напишешь письмо, шериф Монтроуз сочтет своим моральным долгом раскрыть коллекцию детского порно и начать расследование, чтобы выяснить, мог ли Хосе, будучи учителем, насиловать несовершеннолетних. Я гарантирую, что некоторые из них заявят о себе.

Он мог бы представить копии поддельных документов о собственности в папке. Нет причин отправлять их в конверте от оценщика с датированной почтовой лентой, как если бы она получила их по почте. Если не… Если только после того, как она напишет письмо, он не усыпит её — возможно, с помощью хлороформа, подсказывает внутренний голос, — не изнасилует, пока она будет без сознания, и не инсценирует её самоубийство, он может затем разбросать конверт и его содержимое рядом с её трупом, чтобы установить, почему она покончила с собой. В новом Кеттлтоне не будет ни расследования, ни вскрытия.

С ноткой отчаяния, призванной убедить его, что вся борьба из неё вышла, она говорит:

— Я хочу остаться здесь. Должна остаться.

— Тогда отступись.

— И если я отступлюсь, мне правда позволят здесь жить?

— Мне эта дыра даром не нужна. Никому не нужна. Просто занимайся собой и не суйся под денежный поезд.

— Но ты обещаешь? Клянёшься?

— Обещаю. Клянусь, — лжёт он.

Она помнит похотливые намерения, которые он проявил, облизнув губы. Она видит нездоровое желание в его взгляде, в этих глазах, холодных, бледно-голубых, как намибийский смитсонит. Его душа твёрже любого драгоценного камня.

Ей следовало бы вооружиться дядюшкиным пистолетом. Она не думала, что Бид окажется настолько безрассуден и сразу перейдёт к насилию. Ей казалось, он явится, чтобы предупредить её и дать несколько дней на покорность. Если именно это он и собирался сделать, когда приехал, то с тех пор уже решил иначе — и выбрал более жестокое решение той проблемы, которую для него представляет она.

— Ну же, Вида. Отказом ты ничего не выиграешь и всё потеряешь. Давай напишем это письмо и двинемся дальше. Я не хочу заставлять ждать своих спутников по ужину.

Никаких спутников по ужину нет. Его ложь почти осязаема.

Мысль о том, чтобы впустить его в дом, невыносима. Когда он переступит порог, её возможности резко сократятся.

Она встаёт и подходит к входной двери, но останавливается.

— Конверт. Документы.

Когда Бид наклоняется и подбирает конверт со столика, Вида задирает свитшот у правого бедра и вытаскивает из кобуры на поясе баллончик со спреем от медведей — единственное средство защиты, которое она сочла необходимым.

Что бы именно Бид ни увидел краем глаза, этого достаточно: он роняет конверт, лезет под пиджак и выхватывает пистолет из подмышечной кобуры. Пока он разворачивается к ней, облако распылённого состава ещё остаётся плотным, когда ударяет ему в лицо, мгновенно покрывая его маслянистым блеском. Слёзы заливают глаза, резко затуманивая зрение. Зрачки у него должны были тут же расшириться, впуская в себя слепящую мешанину бесформенных световых пятен. Она держит на нём полную семисекундную струю, так что, хотя он и отворачивает лицо, всё равно остаётся в облаке капсаицина. Потом отбрасывает баллончик. Даже когда Бида выворачивает, он судорожно хватает воздух ртом, словно двухголовый зверь, враждующий сам с собой. Он не может вдохнуть свежего воздуха и чувствует, что задыхается. Уши у него, должно быть, звенят не хуже сирены, ещё сильнее сбивая его с толку.

Он открывает огонь. Он её не видит. Если бы различал хотя бы смутный её силуэт, она была бы мертва. Но он стреляет раз, затем второй, полагаясь на удачу и близость, — одержимый властью урод, внезапно лишившийся власти, испуганный и взбешённый. Жёсткий треск каждого выстрела отдаётся гулко и пусто, будто Бид и Вида заперты при крыльце в железной конуре, а какофония звериного боя мечется и рикошетит от металлических стен.