Бид похлопывает по конверту, и в этом жесте сквозит то же тщеславие, с каким он приглаживал волосы ранее. Он получает эротическое удовольствие от того, что находится в союзе с теми, кто может сокрушить любого, кого пожелает. Он возбуждается, и его желание удовлетворяется насилием, независимо от того, оставляет ли оно его жертву физически сломленной и окровавленной или со смертельно раненным духом.

— Бошварк даже не подозревает об этом. Я кое-чему научился у него, и я сам собрал всё воедино. Он не знает, что ты проводила своё маленькое расследование. Я не хочу, чтобы он знал, потому что то, что ты узнала от Моргана Слайка, одного из моих парней, плохо отразится на мне. Я не хочу, чтобы Босхварк не доверял мне. В этом конверте находятся копии документов, которые были недавно напечатаны на бумаге, отчеканенной семь десятилетий назад, с правильными подписями и печатями того времени. Оригиналы, превосходные подделки, доказывают, что твой дядя никогда не покупал эту собственность у предыдущего владельца, что земля принадлежала графству, когда он переехал на неё, что он незаконно заселил эти восемьдесят акров, заплатив взятку оценщику округа Кеттлтон, который тогда был еще и сборщиком налогов, человеку по имени Грегори Гэттиган.

Вида скрывает свой гнев. Она чувствует, что теперь всё зависит от того, поверит ли Бид, будто она начинает понимать: он и Бошварк — сила неумолимая, как лавина.

Голосом, из которого как будто вытекла вся убеждённость, она говорит:

— Никто не купится на то, что ты продаёшь.

— А ещё здесь у меня копия нотариально заверенного заявления Бетани Гэттиган Диркс, дочери Грегори Гэттигана. Бетани под страхом наказания за лжесвидетельство клянётся, что её отец, которому оставался всего месяц жизни, признался ей, что он подправил старые земельные карты округа, убрав восемьдесят акров из общественного фонда и внеся их в налоговые реестры как собственность твоего дяди Огдена.

Бид получает такое садистское наслаждение от мучений Виды, что декадентство, которое раньше проявлялось только в мягкости его губ, становится очевидным в его пронзительном взгляде, в его жестокой улыбке. Кончик его языка облизывает изгиб рта, демонстрируя сатироманию, которая предупреждает ее об опасности большей, чем поддельные документы.

— И вот ещё что, — продолжает он. — Не думай плохо о миссис Диркс. Ей семьдесят шесть, жалкая вдова. Слишком долго она жила на крошечное пособие по соцстрахованию и на те гроши, что зарабатывала шитьём. Ей стыдно, что продать она смогла только свою честность, но мне это влетело в кругленькую сумму.

Вида молчит. Ей нужно, чтобы он счёл это молчание молчанием человека, который понимает, что побеждён, но не может вынести этого признания. Он не должен подумать, что она способна ударить по нему в ответ.

— Все документы, плюс письмо с требованием явиться на беседу, лежат в этом конверте от нынешнего окружного оценщика.

Она видит, что на конверте указан её адрес и стоит лента франкировальной машины с датой трёхдневной давности.

Он протягивает конверт ей, но она его не берёт, и тогда он кладёт его на маленький столик между креслами-качалками.

— Если ты пообещаешь мне, что прекратишь играть в Нэнси Дрю, — продолжает Бид, — и если по моему указанию напишешь короткое письмо от руки и подпишешь его, никто тебя не выселит.

— Какое письмо?

— Оно будет датировано днем накануне трагедии. Адресовано Хосе Ночелобо. Очень сердитое письмо. Пока он был на работе, ты вошла к нему домой со своим ключом. Вы испекли его любимый торт, чтобы оставить его в качестве сюрприза. Ты увидела несколько вещей, которые нужно было прибрать, и пока ты занималась этим, наткнулась на его коллекцию детской порнографии.

— Ты сукин сын.

— Ты знаешь мою мать. Итак, в письме ты порываешь с ним. Ты не можешь мириться с таким извращением. Ты настаиваешь, чтобы он обратился к психологу.

— У него не было детской порнографии.

— Шериф запер коллекцию под замок.

— Тогда либо вы, либо люди Бошварка, кто-то из New World Technology, подложили её в день убийства Хосе.

— Твоё письмо с твоими отпечатками пальцев и ДНК, добавленное к этой коробке с грязью, придаст убедительности доказательствам его больного рассудка.

— Нет.

— Это не вариант.

— Это мой единственный вариант. Нет.

— Вот о чём тебе стоит подумать, прежде чем решать окончательно.

— Мне нечего обдумывать. Я этого не сделаю.