Он откидывается на спинку стула, и в лице его, и в позе читается уверенность, что сделанное им предложение — угроза жестокого изнасилования и насильственной смерти, противопоставленная обещанию жизни наслаждения и превосходства, — приведёт к нужной ему покорности. Покорности без озлобления. К превосхождению через охотное принятие нигилизма. Как и все ему подобные, он убеждён, что всякий человек по самой природе своей безнадёжно испорчен с рождения. Он уверен: стоит ей признать собственную порочность — и она пробудится, станет его отражением. Он так долго странствовал во тьме, что уже не способен даже представить себе существование пути света.

— А теперь давай допьём это хорошее вино и съедим ужин, который ты нам приготовила. Уверен, будет забавно.

После его признания, что он теперь шериф и что все, кто ненавидел Хосе Ночелобо за правду, — союзники Дикона, этот вечер пошёл совсем не по тем путям, которые представляла себе Вида. Теперь её судьба ещё сильнее зависит от того, как она себя поведёт, насколько безупречно сохранит обман, хотя каждая минута даёт ей шанс совершить роковую ошибку.

Он должен без малейших подозрений поверить, что она медленно сгибается под его запугиванием. Ей нужно, чтобы Нэш Дикон вернулся на следующий день с убеждением, что она боится того, что с ней может случиться, но в то же время хотя и не соблазнена ещё, всё же искушена тем будущим власти и излишества, которое он ей предлагает. Прежде чем он уйдёт сегодня вечером, ей надо узнать ещё кое-что, чтобы выстроить стратегию, вызвать в нём то состояние ума, которое сделает его уязвимым.

Прежде чем встать и подать ужин, она глотает немного вина, потом ещё, а затем осушает бокал.

По его лицу видно: он делает из этого именно тот вывод, который она и хочет, чтобы он сделал.

— Когда понадобится, я могу открыть ещё одну бутылку, — говорит она, поднимаясь из-за стола.

Она совершенно трезва и рассчитывает такой и остаться. Но даже если каберне-совиньон и притупит её чувства, риска, что он воспользуется этим и нападёт на неё, нет. Изнасилование будет для него последним средством. Он хочет, чтобы завтра она сама соскользнула в беспомощность и отдалась ему, тем самым отказавшись от достоинства и обменяв самоуважение на выживание по его правилам. Он достаточно глуп, чтобы верить, будто она способна на такое.

 

31

Собачий ошейник

Пока Вида хлопочет с ужином, Нэш Дикон поднимается со стула, обходит стол и наливает ей третью порцию вина. Он мог бы дотянуться до её бокала и сидя, но ему хочется нависнуть над ней и задеть её, пока он этим занимается.

Сейчас он кажется ещё выше и внушительнее, чем в ту минуту, когда впервые вошёл в кухню. По мере того как убывают её возможности сопротивляться, ей начинает казаться, что и сама она будто стала меньше ростом.

— А теперь подавай то, что сперва собиралась поставить на стол, дорогуша, — что бы там у тебя ни было к бумажным салфеткам и пластиковым стаканчикам, до того, как ты узнала о моём новом высоком положении, до нашего маленького разговора начистоту, после которого ты лучше поняла, как обстоят дела. Не вздумай наводить красоту ради меня. Я хочу посмотреть, с каким настроем ты меня встречала.

Когда Дикон возвращается на стул и подливает вина уже себе, Вида ставит на стол блюдце с целой пачкой масла Danish Creamery, а вместе с ним — коробку солёных крекеров. Затем снова садится напротив него.

Он улыбается, искренне развеселённый.

— А воды в стаканчики не налила?

— Нет. Они были для вина, на случай если бы ты что-нибудь принёс. Но ты и без того знал, где искать бокалы.

Он открывает коробку, достаёт упаковку крекеров.

— Ты думала, я рассержусь?

— Я думала, ты поймёшь намёк.

— Какой именно намёк?

— Что легко тебе не будет.

— Теперь, когда ты знаешь, что я шериф, ты и правда так думаешь?

— Легко тебе не будет, — повторяет она.

— Всё стоящее никогда не даётся легко.

Он берёт шесть крекеров и пододвигает открытую упаковку через стол к ней.

— Я не грубый гость. Если хозяйка хочет подать мне одни кислые лимоны, я и их съем, вместе с кожурой.

Он намазывает маслом два крекера и складывает из них сэндвич.

Съедает его в два укуса.

— Хорошее масло. Ну а ты? — спрашивает он.

— Что — я?

— Ты злишься?

— Ещё как.

Намазывая маслом ещё два крекера, он говорит:

— Так же сильно, как в ту минуту, когда я только вошёл?

На такой вопрос надо отвечать с расчётом, если она хочет вести его туда, куда нужно ей. После короткой паузы она лжёт:

— Наверное, нет. Я должна была бы злиться ещё сильнее, но потом я…

— Потом что, дорогуша?

— Потом думаю: а смысл?

— Это горькая покорность судьбе или просто практическое приспособление к изменившимся обстоятельствам?

Она молча размышляет над этим вопросом. Потом говорит:

— И то и другое.

— Значит, для меня всё это, может, будет проще, чем ты сперва думала.

— Нет.

— Нет?

Она ничего не отвечает.

Доев вторую пару крекеров, он отпивает немного вина и говорит:

— Съешь хоть что-нибудь, дорогуша.

Поскольку такой человек, как он, убеждён, что женщинами всегда движут чувства, а не разум, и что под давлением они неизбежно слабеют, он ждёт от неё по-детски нелепой реакции. То, что она скажет, должно подтвердить его представление, будто она уже соскальзывает в покорность, даже если сама этого ещё не понимает.