— Сассман был бездомным наркоманом с длинным списком мелких краж за душой, без известной родни. Самое что ни на есть пустое место. На месте были героин, шприц, маленький набор для варки. В таком случае закон не требует токсикологии.

Она снова прибегает к вину, а потом говорит:

— Значит, ты не сказал ему, что у тебя в доме есть камера.

Он отпивает вина, ставит бокал и подаётся вперёд, положив на стол свои мускулистые руки.

— А ты и правда меня веселишь.

— Сколько Сассману заплатили за то, чтобы изнасиловать и убить её?

— Сто авансом, потом ещё четыреста плюс десять пакетиков героина, когда дело будет сделано. Ты ведь такая умная — может, угадаешь настоящую цену?

— Как только ты узнал, что Таня мертва, ты поехал к палатке Сассмана. Наверное, ты даже не взял с собой эти четыреста. Только один пакетик героина.

Подливая себе вина, Дикон говорит:

— Десять пакетиков ему уже были ни к чему.

— Ты смотрел, как он варит героин и колет себе.

— Он был так счастлив, что я доволен.

Вида говорит:

— Наверное, героин ты взял у Белдена Бида.

— Мой кузен был главным человеком по этой части во всём округе. Он отдал мне это бесплатно — в знак семейной солидарности.

— Либо он, либо ты подмешал в пакетик что-то такое, чтобы Сассман наверняка умер.

Пододвигая бутылку к ней, Дикон говорит:

— Дигитоксин.

— Значит, через несколько минут у него случился мощный сердечный приступ.

— Почти сразу. Захлебнулся собственной рвотой. Дорогуша, словно ты там была. Ну и штучка же ты.

— Обошлось тебе всего в сто долларов.

— Даже не в сто. Перед тем как уйти из палатки, я забрал назад семьдесят шесть баксов, которые он не успел потратить.

— Бережливый какой.

— Копейка рубль бережёт. Так что избавиться от Тани мне стоило двадцать четыре доллара. Ну а потом, конечно, были похоронные расходы, хотя я и тут прилично сэкономил: кремация и маленькая урна обошлись дешевле, чем бальзамирование и гроб.

Наливая себе ещё вина, которого не собирается пить, Вида позволяет бутылке один раз звякнуть о бокал. Дрожь она не переигрывает, не изображает её слишком долго.

— Почему тебе так сильно хотелось избавиться от Тани?

— Ты бы не спрашивала, если б знала её.

— Но я её не знала.

— Она не была такой искристой собеседницей, как ты. Всё твердила и твердила про детей.

— Она хотела ребёнка?

Он тихо отбивает пальцами обеих рук по столу дробь, похожую на барабан дождя по крыше.

— Не затыкалась об этом. Я трахал эту суку не для того, чтобы делать детей. Я трахал её, чтобы трахать. У нас были разные представления о цели брака.

— А о разводе ты не думал?

— Не после того, как она меня предала.

— Предала?

— Бросила противозачаточные и залетела.

— Но ребёнок-то был от тебя? — спрашивает Вида.

Руки Дикона замирают. В его лице странно смешиваются изумление и острая досада.

— Тане не нужно было больше того, что я ей давал. Ну конечно, ребёнок был от меня. Хочешь сразу перейти к делу и заняться этим прямо сейчас, посмотреть, что я могу тебе дать? Получишь это от меня — и больше ни от кого не захочешь.

Впечатление сдержанности, которое он производит, может оказаться не столь абсолютным, как казалось до сих пор. Дикону нравится играть с Видой и, возможно, его вполне устраивало бы делать это ещё несколько дней, прежде чем навязаться ей силой. Однако кошка, словно бы находящая глубокое и постоянное наслаждение в мучении мыши, способна внезапно оскалиться и поддаться хищному инстинкту, составляющему самую суть её природы. Есть риск, что он двинется на неё раньше, чем она сумеет привести его к тому исходу, который задумала.

Чтобы его умиротворить, она говорит:

— Меня сбило с толку слово «предала». Я неправильно тебя поняла.

Его взгляд свиреп — безмолвный приказ подчиниться или столкнуться с последствиями, — но Вида чувствует: было бы неразумно отвести глаза слишком рано.

— Знаешь, в чём твоя беда, дорогуша?

— Полагаю, ты сейчас скажешь.

— В этой твоей чёртовой библиотеке. Ты вся насквозь окниженная, вот и перемудриваешь всё на свете. Мужчина просто говорит от сердца, а ты анализируешь его слова, выдумываешь в них совсем другой смысл. Сколько книг ты прочла за свои двадцать восемь лет?

— Наверное, сотни.

— Чёрт побери, девочка, это не жизнь. Это всего лишь чтение о жизни. Не надо меня анализировать. Просто слушай, что я на самом деле говорю.

— Ладно.

— Неужто я многого прошу?

— Нет.

— Книги делают людей снобами, заставляют их гордиться там, где гордиться нечем, где им, по сути, и гордиться-то не с чего. Понимаешь меня?

— Да.

— Я видел людей настолько окниженных и заносчивых, что единственное, что могло бы их спасти от самих себя, — если бы кто-нибудь выколол им глаза, чтоб они больше никогда не читали.

Он отпивает немного вина, а она отводит взгляд.