Её разум лихорадочно перебирал всё, что она знала о магической связи, привязывающей её жизнь к обелискам, о том, как их чистая, мощная магия оберегов текла внутри неё, усиливая чувствительность к элликсену. На Саммите она научилась фокусировать эту чувствительность, чтобы находить зачарованные предметы, но… что, если она способна на большее? Что, если она может создавать барьеры, точно так же, как обелиски?

И что ещё важнее…

Что, если она может их разрушить?

Ладони Вири вспотели, когда её осенило. Защитные чары собора — это единственное, что мешало кому-либо прийти им на помощь, поэтому, если разрушить их…

Это был риск, и ей нужно было сначала проверить эту теорию, ведь она понятия не имела, что произойдёт, если она применит такую магию — или вообще любую магию, — не зная, что делает. Она могла лишь ухудшить ситуацию, непреднамеренно усилив чары или даже сделав их постоянными. Ей нужно было поэкспериментировать с чем-то меньшим. Она закрыла глаза и мысленно вернулась к инструкциям Рива в кладовой, представляя себя, подобно цветку мага, раскрывающемуся лепесток за лепестком, потянулась к своей обострённой чувствительности, к своей магии, готовая высвободить её.

Ничего не произошло.

Тревога нарастала, но Вири заставила себя дышать глубже, понимая, что отчаяние только мешает. Она вызвала в памяти убаюкивающий, гипнотический голос Рива, когда он направлял её, заставляя свои мысли успокоиться, а сердцебиение — замедлиться.

А затем она попробовала снова, погрузившись глубоко внутрь себя, побуждая магию течь наружу, прорвать дамбу её ментальной реки.

На этот раз получилось.

Вири судорожно вздохнула, когда сила внутри неё рванулась наружу и ударила по чарам собора. Боль от их элликсена была настолько сильной, что ей пришлось подавить стон. Она поспешно «загнала реку обратно», пытаясь удержать её под контролем, используя лишь воспоминание о спокойном голосе Рива и собственную интуицию, чтобы направить магию на другую цель.

Её внимание сфокусировалось на собственных запястьях. Она осознала, что путы, удерживающие её у колонны, должно быть, тоже являются своего рода оберегом — или, возможно, странная магия внутри неё не видела разницы между чарами и обычным элликсеном. Так или иначе, она сосредоточилась на покалывании, которое держало её на месте, коснулась его своей необычной, неведомой магией, словно поглаживая питомца, и мысленно прошептала: «Отпусти, отпусти, отпусти».

Она понятия не имела, что делает, и была уверена, что ничего не выйдет…

Но внезапно она оказалась свободна.

Шок перехватил дыхание, но она отбросила неверие, понимая, что восхищаться своим достижением будет потом. Сейчас всё, чего она хотела, — это вскочить и броситься к возвышению. Но она заставила себя остаться на месте: она знала, что не пройдёт и двух шагов, как Лорд-Жнец взмахнёт рукой и отшвырнёт её прочь, а то и хуже — снова вырубит до конца жертвоприношения. Его капюшон уже повернулся в её сторону, словно он почувствовал изменение в магии, которая связывала — или уже не связывала — её. Ей стоило огромных усилий оставаться неподвижной под его взглядом.

Минута, показавшаяся вечностью, тянулась, пока он снова не отвернулся и не поднял голову вверх. Вири судорожно выдохнула. Но затем его плечи выпрямились: что-то привлекло его внимание. Она проследила за его взглядом вверх, сквозь разбитый потолок, и ледяной ужас сковал её сердце: среди звёзд высоко над головой, медленно продвигаясь, сияла яркая фиолетовая полоса.

Аврора прибыла.

Паника волной захлестнула Вири, и она лишь усилилась, когда Лорд-Жнец вытащил из-под плаща белый костяной кинжал, зажал его между ладонями и начал читать заклинание на чужом языке, вероятно, на наречии древних магов.

Сейчас или никогда, — поняла Вири, с ужасом глядя на кинжал. Она точно знала, что произойдёт, как только Лорд-Жнец закончит чтение.

Её неопытность делала технику грубой и неуклюжей, а интуиция оставалась единственным поводырем, но Вири снова направила поток своей магии наружу, на этот раз позволив ему с размаху ударить по защитным чарам собора — и удержаться там. Они были несравненно мощнее того крошечного количества элликсена, что сковывало её запястья; это была гора в сравнении с галькой. Она напряглась, превращая свой ментальный шёпот в яростный крик: «РАЗБЕЙТЕСЬ! РАЗБЕЙТЕСЬ! РАЗБЕЙТЕСЬ!»

Голова начала пульсировать от боли, пока она вкладывала всё, что у неё было, снова и снова толкая магию в барьеры, каждый раз выкрикивая всё громче: «РАЗБЕЙТЕСЬ!»