Кто-то, или что-то, всё еще здесь.

Я медленно подхожу к двери и заглядываю внутрь.

Иэна там нет. Но Эрос — да.

Эрос разбросан по всей комнате. Раскидан, раздроблен. Разорван на куски. Разрезан и раскидан вокруг. Его ноги сложены одна на другую в дальнем конце комнаты. Одна лодыжка разрублена, из нее под неестественными углами торчат провода. Одна рука лежит на помосте, кисть свисает с края. Другая рука валяется в нескольких футах, сломанная в двух местах. Его кисть находится в дальнем углу, напротив ног. Торс лежит у подножия помоста, всё еще обернутый тогой, испачканный в электрических жидкостях. Повсюду провода и детали механизмов.

Его голова лежит у моих ног.

Какое-то мгновение он смотрит на меня снизу вверх. Затем его глаза закатываются так, что видны только белки. Он моргает, и глаза снова опускаются, его голубой взгляд находит меня. Из его отрубленной шеи капает жидкость. Она капает из ушей. Жидкость прозрачная и густая, как сперма. Я понимаю, что жужжащий звук исходит от Эроса: какой-то смещенный провод, какая-то наполовину сломанная шестеренка. Я, блядь, не знаю.

Я опираюсь на дверной косяк. Думаю, мне нужно заговорить. Я должна что-то сказать. Я открываю рот, но оттуда не вырывается ни звука.

Эрос говорит за меня:

— К-Кэтрин. — Его голос расфокусирован, искажен, как старая пластинка. — Фокс. Фокс. Кэтрин.

— Кит. — Я опускаюсь на колени, осторожно кладя руки по обе стороны его лица, удерживая его так, чтобы он мог смотреть на меня. В горле словно застрял ком, и я не могу его проглотить. — Это Кит, помнишь?

Половина его рта изгибается в улыбке. Жужжание прекращается, затем начинается снова.

— Кит. Привет. П-прив… ет, Кит. Кит. Фокс.

— Кто это с тобой сделал? — шепчу я. Мои пальцы дрожат, когда я убираю прядь льняных волос с его лба. — Иэн?

Иэн, который настолько возненавидел собственное творение, что сошел с ума? Иэн, устроивший резню секс-ботов, сбежавший из дома и оставивший меня здесь буквально собирать всё по кусочкам?

Глаза Эроса закатываются.

— К-Кит. — Его веки закрываются, затем открываются. — Кит. Мне жаль.

— Эрос. — Я глажу его висок большим пальцем. — Всё хорошо. Всё хорошо.

Его рот дергается, и я не могу понять, улыбка это или гримаса боли.

— Эрос, пожалуйста. Ты можешь сказать мне, что произошло?

— К-К-Кит. — Жидкость из его уха стекает на мое запястье, теплая и густая. — Мне жаль.

— Ты не сделал ничего плохого.

Его глаза закатываются.

— К-Кит. Фо-о-ооокс.

Жужжание прекращается.

Сильно дрожащими руками я осторожно кладу голову Эроса на белый пол. Я стискиваю зубы с такой силой, что хрустит челюсть. Кто-то разорвал его на части. Кто-то уничтожил его, разорвал на куски, словно он был пустым местом. И они убедились, что он был в сознании, прежде чем это произошло.

Не кто-то. Иэн.

Откуда-то издалека какая-то логичная, рациональная часть моего мозга кричит мне: Эрос не человек. У него нет разума. Он не понимал, что происходит.

Но этот взгляд в его глазах только что, эта печаль, тот факт, что он извинялся… Я сгибаюсь пополам, и меня рвет; жгучая смесь виски, кофе и остатков завтрака разбрызгивается по белому полу. Эрос не ощущался как робот. Он ощущался как человек.

А что делает человека человеком? Я вспоминаю слова Иэна два вечера назад: Интеллект. Эмоции. Любопытство. У Эроса было всё это. Так что, блядь, Иэн вообще знает о человечности?

Я выпрямляюсь, делая глубокий вдох. Убираю волосы с лица и заправляю их за уши. Я не оглядываюсь на Эроса, выходя из комнаты. Я не хочу запоминать его таким. Потому что, как по мне, механические останки, разбросанные по всей комнате, — это не он.

Я думаю об Эросе у окна, наблюдающем за дождем. Я думаю о его милой улыбке, о том, как он говорил со мной так, словно я была единственным человеком на свете. Я думаю о том, как он меня целовал. Его открытая улыбка. В моей памяти он навсегда останется сияющим золотом, как летнее солнце.

14

Отчаянное, щемящее чувство пульсирует в моих венах — потребность всё исправить, хотя я знаю, что никогда не смогу. Эроса нельзя склеить обратно. Он сложен, как живое существо, его нити сплетены как ДНК; электрические сигналы в его мозгу столь же мощны и сложны, как и в биологическом разуме.

Какими бы чудесами он ни мог поделиться с миром, какой бы красотой, поэзией или умопомрачительным сексом — всё это исчезло навсегда.

Я стою в коридоре, прижав руку к стене, и напоминаю себе, что это не единственный Эрос. На фабриках и в частных домах есть сотни, а может, и тысячи таких же моделей. Он продолжает жить, где-то в другом месте. Какой-то другой Эрос прямо сейчас смотрит на залитый солнцем город, и золотистые волосы падают ему на уши. Он никогда не изменится. Он всегда будет милым и манящим.