Даже зная это, я не могу унять дрожь. Глаза горят от невыплаканных слез. Разум не может убедить тело в том, что это порча имущества, а не жестокое убийство. Всё, о чем я могу думать, — это то, что Эрос был словно его дитя. Иэн убил собственного ребенка.

А если человек способен на такое, значит, он способен на всё.

Закрыв за собой дверь Эроса, я делаю долгий, дрожащий вдох. У меня нет сил плакать. Я поплачу потом, когда перестанут дрожать колени. Когда сердце перестанет лезть в горло и душить меня.

Комната Орфея ждет на другой стороне коридора.

Я с трудом делаю глубокий вдох.

До одури боюсь того, что почувствую, когда увижу его разорванным на куски, как Эроса. Боюсь, что это пробьет какую-то внутреннюю стену, и я кубарем полечу в ту манящую бездну. Что потеряю нечто такое, о чем даже не подозревала, пока не лишилась этого. Что я сломаюсь безвозвратно. Из-за гребаного бота для удовольствий.

Мне не нужно смотреть, — говорю я себе. Мне не нужно видеть, что Иэн сделал с Орфеем. Я могу просто пройти мимо двери, выйти из хранилища и подняться наверх. Собрать вещи и уйти. И никогда больше не вспоминать об этом богом забытом месте.

Но я знаю, что не смогу.

Я задерживаю дыхание перед дверью. Всё будет хорошо. Я буду в порядке. Это всего лишь робот. Компьютерная программа. Вещь.

Я распахиваю дверь до конца и шагаю внутрь. Плавно загорается свет.

Комната пуста.

Мои колени почти подкашиваются. Его здесь нет. Он не мертв. Не убит, блядь. Но как? Почему? В голове проносится более мрачная мысль: Что, если Иэн куда-то его забрал? Что, если он делает с Орфеем нечто еще худшее, чем то, что сделал с Эросом?

Тошнота и облегчение борются во мне, пока я выхожу из хранилища. Оставляю дверь наполовину приоткрытой, как и было. К тому моменту, когда я поднимаюсь наверх, легкие горят огнем, а сердце беспорядочно колотится. Мне жарко, я вся в липком поту и чувствую себя грязной. Запятнанной густыми капающими жидкостями, липкой от запаха механической смерти. Я толкаю дверь в пентхаус.

— Иэн, — зову я, перестраховываясь на случай, если он вернулся.

Ответа нет.

Грудь стянуло. Тяжело дышать. Меня тянет к окну, я внезапно отчаянно нуждаюсь в его прохладе, в подобии свежего воздуха, в глотке внешнего мира. Прижимаю ладонь к запотевшему стеклу, затем прислоняюсь горячим лбом к конденсату. Вздыхаю, когда прохладная влага успокаивает ноющую голову.

— Просто остынь на секунду, — бормочу я. — А потом уходи. Собирай свои вещи и уходи.

Делаю глубокий вдох, медленный выдох. Я буду в порядке. Иэн не опасен. По крайней мере, для меня, — пытаюсь я успокоить себя, расслабляя глаза, пока небоскребы снаружи не превращаются в темные размытые пятна, усыпанные разноцветными вспышками света. Он не причинит мне вреда. Он просто пьян и взбешен на своего бота для удовольствий. Он просто…

Мои мысли резко обрываются.

Что-то не так. Что-то, что я не могу уловить. Легкий укол кожи, неглубокая заноза. Я смотрю на город. Горизонт подмигивает мне сквозь пелену дождя. Заноза тревоги впивается глубже. Эти здания…

Желудок ухает вниз.

Я не узнаю эти здания.

Нет, этого не может быть. Я протираю стекло там, где оно запотело от моего дыхания. Это окно выходит на запад. Я знаю этот вид; я пялилась на него два дня. Я знаю Лос-Анджелес. Я должна видеть вот здесь новое скопление мегаскребов, светящихся фиолетовым. Я любовалась ими сегодня утром. Я помню. А тот полузаброшенный деловой высотный комплекс через дорогу, освещенный золотом и синим, всегда транслирующий неоновую рекламу, должен быть прямо вон там. Но его нет. Вместо этого черные и неоновые монолиты — это здания, которых я никогда раньше не видела: бесконечные возвышающиеся шпили, агрессивные и зубастые силуэты под дождем.

Тошнотворный ком сворачивается в животе. Заноза вонзается глубоко в плоть, садня, кровоточа, пока я не задыхаюсь от дезориентации. Это не Лос-Анджелес. Я не знаю ни одного из этих зданий. Это не тот город, который мне знаком.

Транспортный дрон со свистом проносится мимо, наполовину ослепляя меня вращающимися красными лучами, и я отшатываюсь от окна.

Отворачиваюсь от стеклянных просторов, отчаянно пытаясь за что-нибудь зацепиться.

На кухне стоит темная фигура и наблюдает за мной.

Крик застревает в горле. Я замираю, каждая мышца в теле натягивается от страха, а затем я узнаю его.

— Блядь, — выплевываю я это слово, как выбитый гнилой зуб. — Орфей, откуда ты, блядь, взялся?

Он плывет ко мне на длинных, изящных ногах. Движется как сошедшая тень или сон. Его серебристые волосы ловят свет дрона, отливая почти розовым — пульсирующая мягкость на фоне моего сгущающегося страха.

— Я здесь, — говорит он. Его глаза мягко золотятся, грудь вздымается и опускается. — Что случилось?