Как мы вскоре узнали, квонсет-хат, обращённый входом строго на восток, а задней дверью — на запад, был устроен как дробовиковый домик — без коридоров: сначала большая гостиная; дальше, за дверным проёмом, меньшая столовая; затем ещё дверь в кухню; за кухней — ванная; за ванной — гараж, где наготове стоял винтажный Range Rover.

Первое помещение — гостиная с кругом из шести кресел и маленькими столиками к ним — также включало большой регулируемый чертёжный стол с высоким вращающимся стулом, шкаф, где Пантея хранила кисти и краски, и пару мольбертов, на каждом из которых был закреплён незаконченный холст.

Судя всего лишь по этим двум незавершённым работам, я решил, что Пантея Чинг невероятно талантлива. Увы, картины поваров-жарщиков Фила и Джилл Бин — он со стоячими фиолетовыми шипами вместо волос и выбритыми бровями, она со стоячими зелёными шипами, в чёрной пижаме и красных туфлях, — на их фоне были куда менее впечатляющими. Если бы мои друзья-близнецы побрили головы наголо и покрасили кожу в синий цвет, а художественный истеблишмент решил бы, что они продаются, то две их картины, которые я купил и которые сейчас висели в служебных туалетах журнала Arizona!, взлетели бы в цене и обеспечили мне безбедную старость. Однако я был вынужден признать: такой куш теперь казался мне ещё менее вероятным, чем то, что охотник на чудовищ доживёт до пенсии.

Квонсет-хат был большим, и передняя комната — безусловно самое просторное помещение — имела, наверное, метров восемнадцать на восемнадцать. На длинных северной и южной стенах располагались две половины фрески, которую, как Пантея утверждала, она написала во сне.

— Каждая стена завершалась в течение нескольких недель, — сказала Пантея. — Я часто просыпалась ночью и уже работала над этим. Иногда днём меня накрывало такой усталостью, что я ложилась, засыпала — а потом просыпалась через несколько часов и обнаруживала себя с тележкой, на которой сверху уже разложены кисти и тюбики акрила, — и я писала лихорадочно, не отрываясь.

Мы прошли влево от входной двери, к длинной южной стене, где начиналась восьмифутовая фреска: в ярчайших деталях она изображала то, что я увидел утром в зеркале ванной мотеля. Тогда это был трёхмерный подземный мир с движущимися обитателями. Здесь — двумерная неподвижная картина, но страсть и мастерство художницы придавали ей тревожную мощь. Лабиринт туннелей, сюрреалистическая архитектура. Мёртвые, свисающие со стен или лежащие на катафалках, призрачный свет, льющийся из их раскрытых ртов и запавших глаз. Пожирающие упыри.

Были и другие ужасы, которые я лишь наполовину успел осознать, проваливаясь в мир зеркала, — сцена с тщательностью полотна Иеронима Босха, но страшнее всего, что Босх мог бы придумать.

Пантея написала это за недели до того, как нас с Бриджет на краткий миг втянуло в видение этого жалкого, опасного будущего — если это было будущее.

Фреска продолжалась на северной стене. Толпы перепуганных, голых людей метались в тёмном железнодорожном тоннеле, по которому грохотали товарные вагоны-скотовозки, набитые приговорёнными. Горящий город, жестокое насилие на каждом углу. Визжащая лошадь, тащащая пылающую колесницу. Рыдающая женщина с окровавленным младенцем на руках. В этом городе конца времён Крикуны двигались среди насильников и убийц — словно не просто наблюдая, а наставляя, подталкивая, поощряя. И всё же мы дошли до того, что потрясло нас сильнее всего, увиденного в этой фреске. Над умирающим городом, в дымном небе, оранжевом от отблесков огня, — как две бледные луны — парили моё лицо и лицо Бриджет; мы смотрели вниз на разрушение и зверские убийства с выражением, которое почти наверняка было у нас в тот миг, когда мы заглянули в зеркала мотеля и нашли себя падающими в бездну.

— Ты нарисовала нас ещё до того, как у нас вообще было это видение, — прошептала Бриджет. — Ты знала, что оно будет.

— Я ничего не знала, — сказала Пантея. — Правда. Я действительно писала всё это как сомнамбула — или, если хотите, в состоянии фуги. Когда я просыпалась, меня всякий раз пробирал холод от того, что я создала. Но когда я закончила — тогда я поняла, что вы придёте и что вместе мы сделаем нашу маленькую часть, чтобы сопротивляться тому, чтобы мир стал таким, как здесь, на этих стенах.

Услышав это, Спарки повернулся к внучке так, что его свирепая хмурь подтверждала: в молодости он вполне мог быть способен на беспощадную расправу над врагами своей страны.

— Видение? Ты увидела всё это в видении, а не просто предчувствовала? Почему ты мне не сказала?

— Это было только сегодня утром, дедушка. Мы с Куинном пережили это порознь. Я с тех пор перевариваю. Он тоже. Я не хотела говорить, пока не пойму сама.

— Значит, с Куинном ты это обсуждала.

— Не совсем, не то чтобы, — сказал я. — Мы просто подтвердили друг другу, что в зеркалах увидели что-то ужасное.

Бриджет положила руку мне на плечо, заставляя замолчать.

Спарки сказал: