Нина и Джон, шлёпая по лужам, идут по проезду для уборочной техники, где громоздятся четыре ржавые сельхозмашины непонятного назначения — накренившиеся на лопнувших шинах или сломанных осях, очевидно брошенные, потому что износились и уже не имели никакой ценности при перепродаже. В сумраке, под дождём, в стелющемся тумане эти машины жутковато напоминают формы жизни юрского периода. Мать с сыном торопливо проходят мимо, пересекают проезд, протискиваются между иссохшими деревьями ещё одного ряда — и наконец выходят на прогалину, где геометрические плиты тьмы отпечатывают на ещё более тёмной ткани ночи сараеподобные здания, одни в два этажа, другие в три. Это комплекс, куда когда-то, в прежние времена, сотнями тысяч свозили только что собранные яблоки — мыть, полировать, упаковывать и либо отправлять дальше, либо перерабатывать.

Нина представляет, что в лунную ночь эти обветренные дощатые стены, стоящие на бетонно-блочных фундаментах, мягко светятся серебристо-серым и обретают печальную красоту. Сейчас же они чёрные и зловещие.

Сооружения не так пугающи, чтобы она предпочла им единственную альтернативу — сухостой, мёртвые ветви и дикое запустение. Карта в её телефоне может вывести к шоссе, которое рассекает долину, но в этот час и в такую погоду движение в сельской местности почти нулевое. Скорее она попадёт в руки корешей Алима, чем наткнётся на доброго водителя; по меньшей мере двое из этих корешей наверняка уже выбрались из сада и будут пешком патрулировать дорогу.

К несчастью, она выскочила из дома, забыв зарядный шнур для телефона. Батарея опустилась до двадцати шести процентов, и заряд нужно беречь, чтобы Майкл мог найти её по сигналу GPS. Она может на мгновение взглянуть на телефон, определить точный запад и идти по проезду для уборочной техники до конца, где плодородные равнины уступают место изрезанной, поднимающейся местности. За теми заросшими склонами и оврагами, в миле-двух — может, в трёх, — уже кипит жизнь: цепочка городков ближе к побережью. Но даже здесь, в саду, земля коварна; и она, и Джон уже не раз спотыкались и падали. Её мучают две точки умеренной боли — левая коленка и левая лодыжка. Ничего не сломано, но всё не так, как должно быть. В заросших холмах за садом подвернуть ногу или сломать лодыжку — серьёзный риск даже без хромоты. К тому же им нужно оставаться там, куда Майкл сможет добраться и помочь быстрее.

— Здесь, — говорит она.

Джон соглашается.

— Да, только где именно «здесь»?

Они движутся среди зданий, и ни одно не похоже по масштабу или стилю на другое, словно строили их на протяжении десятилетий — по мере того как сад рос и требовал всё больше обслуживания, а огромный урожай нужно было перерабатывать вовремя. На фронтонных стенах некоторых — над большими воротами — видны огромные блочные буквы; белая краска сильно выцвела, но слова всё ещё читаются и будто бы обозначают разные направления переработки: на одном здании — СИДР И СОК, на самом большом — ЦЕЛЫЕ ФРУКТЫ; вот — СПЕЦИАЛЬНЫЕ КОНТРАКТЫ, а там — СПЕЦИАЛЬНАЯ ПРОДУКЦИЯ. На самом маленьком написано ОФИСЫ, а второе по величине, без надписи, когда-то могло быть длинным гаражом для служебных машин и сельхозтехники.

Их преследователи вряд ли решат посвятить этим расползающимся строениям драгоценный час или больше. Во-первых, в темноте и под прикрытием бури Нина и Джон вполне могли бы переходить из здания в здание, затягивая игру в кошки-мышки. Но главное — Алим знает, что она ни от чего не прячется и всегда идёт вперёд. Не подозревая, что она повредила ногу и замедлилась из-за хромоты, он, скорее всего, решит, что она ускоряется к югу — к помощи, которая ждёт за пределами сада, в первых домах на окраине единственного в долине сколько-нибудь крупного городка.

Нина выбирает самое большое здание: его громадность обещает больше укрытий, если этот разваливающийся комплекс всё же начнут прочёсывать. Она ведёт Джона к зеву проёма, который когда-то закрывали огромные ворота, и заводит внутрь. Подъёмные ворота отсутствуют во всех зданиях — возможно, их сняли и утащили после банкротства. Пока мальчик зажимет ладонью два чиха и потом высмаркивается в салфетку Kleenex, Нина включает тактический фонарь Tac Light, прикрывает луч сложенной ковшиком рукой и щупает темноту. Под ногами — неровный бетонный пол, который в сухую ночь мог бы выдать их следы в толстом слое пыли и мусора. Но крыша течёт, а напольные стоки не работают, и вода поднимается к порогам отсутствующих ворот — в большинстве мест примерно на дюйм.

Обернувшись, она проводит приглушённым лучом по земле за спиной. Грязная поверхность, застланная ковром мёртвой дикой травы, удерживает отпечатки их прохода лишь на миг — прежде чем мокрая метла бури сотрёт любые следы.

Она ведёт Джона в зловонную, по щиколотку, воду упаковочного цеха. Ночь прохладна, но вода, через которую она идёт, ещё холоднее — от этого её пробирает дрожь, и телесная, и душевная. Она останавливается, пытаясь понять, даст ли это место то убежище, которое им нужно.

Луч Tac Light высвечивает гигантское пространство — длиннее футбольного поля, футов, пожалуй, сто в ширину. Опорные колонны поднимаются примерно на тридцать футов к потолку. Перерабатывающее оборудование давно исчезло. Вдоль правой стены тянется ряд помещений — возможно, бывшие кабинеты и кладовые.