Тогда-то он и начал пересматривать свою веру в то, что он единственный настоящий человек в мире. Если Билл Смит реален, значит, реальны и те, кто найдёт его тело, и полиция, которая будет расследовать убийство. Пятнадцатилетний мальчишка вроде Дуранда не стал бы первым подозреваемым в таком деле. И всё же он принял меры, чтобы подозрение в принципе не упало на него. Он стянул с Билла Смита шорты хаки и бельё, отрезал главный признак того, что ботаник был мужчиной, унёс отрезанное поглубже в лес и бросил через щель в скальном выступе — в недоступную пещеру внизу. Теперь власти будут искать какого-нибудь взрослого извращенца с жуткой коллекцией гениталий в домашней морозилке или в банках с формалином. Свежий мальчишка, приехавший из Колорадо, никого бы не заинтересовал. Он вошёл в лес с голым торсом, в кедах и обрезанных джинсах, и ему нужно было избавиться от крови, которой он испачкался. Сквозь деревья протекал ручей и по пути подпитывал купальную заводь. Калафас вымылся в прохладной воде, пахнущей мхом, и сидел на лугу, пока солнце не высушило ему волосы и одежду. Несмотря на удар по его философии жизни, который нанесли эти события, когда он вернулся в викторианский дом, бабушка по-прежнему казалась ему выдуманной фигурой из убогой теледрамы.

Спустя все эти годы самый свежий Билл — Картер Вудбайн, эсквайр, — стонет, открывает глаза и катает голову по шезлонгу из стороны в сторону. Из носа, измученного хлороформом, течёт прозрачная водянистая слизь. Он пытается пошевелиться, но руки, стянутые стяжками, не дают ему приподняться.

Стоя над шезлонгом, Калафас ждёт, пока пленник окончательно очнётся и начнёт изливать своё негодование потоком ругательств. Он привлекает внимание Вудбайна, постукивая тому по лбу, как по двери.

— Есть кто дома?

Легкомысленный характер этой дерзости наконец-то тревожит самоуверенного адвоката, и его судорожно перекошенное выражение возмущения сходит на нет, уступая место страху. Раньше он никогда не терял дар речи — ни как служитель закона в зале суда, ни как заботливый покровитель, снабжающий капиталом и связями визионеров-предпринимателей из индустрии фармацевтики чёрного рынка. Однако, когда Вудбайн смотрит Калафасу в глаза, он видит там нечто, что заставляет его умолкнуть и от чего он не в силах отвести взгляд.

— У меня твой iPhone. Мне нужен код доступа, — говорит Калафас.

Вообще-то телефон Вудбайна может и не понадобиться, потому что Bentley, вероятно, можно найти иным способом, чем по сигналу AirTag. Но Калафас человек предусмотрительный: он всегда предпочитает иметь запасной план на случай, если стопроцентная уверенность вдруг окажется не такой уж стопроцентной.

Вместо того чтобы назвать код, адвокат спрашивает:

— Сантана?

— Мёртв.

— Харрис?

— Мёртв.

— Если я дам код?

Калафас с удовольствием отвечает:

— Мёртв.

— Тогда с какой стати мне сотрудничать?

Они оба знают ответ. В этой крепости, в остальном пустой, с ультрасовременной шумоизоляцией и тройными стеклопакетами, доработанными пулестойкой ламинацией толщиной в четверть дюйма, звуки внешнего мира не проникают внутрь. Никакая громкость крика, поднятого в этих комнатах, не привлечёт внимания кого бы то ни было за стенами.

Калафас говорит просто:

— Ты настолько любишь боль, что хочешь, чтобы я провёл ночь, причиняя её?

Вместо ответа на этот вопрос Вудбайн называет код доступа к телефону. Когда он отвечает ещё на несколько вопросов и чувствует, что короткий допрос подходит к концу, его глаза мутнеют, наполняясь тем, что могло бы быть мрачной, горькой печалью. Единственный свидетель любой его слабости — человек, который сейчас его убьёт, но адвокат проглатывает мольбу о пощаде, которую отчаянно мог бы произнести. Какую бы высокомерную самоуверенность ни вбили в него в Гарвардской юридической школе, мачизм он приобрёл не там. Годы общения с такими, как Сантана и Харрис, по-видимому, внушили ему идею, что правильный ответ на близкую и неизбежную смерть — суровая стойкость, пусть даже наигранная. Он говорит только:

— Я хочу понять.

— Понять что?

— Вы — АВБ.

— Они мне платят, да.

— Вы верите в Новую истину.

— В той мере, как я её понимаю.

Калафас тянется под пиджак и достаёт из кобуры на ремне у левого бедра пистолет — тот самый, из которого он стрелял в людей, у которых сейчас на кухне наступает трупное окоченение.

Вудбайн поворачивает голову вправо и смотрит на уходящее вдаль множество лежащих Картеров Вудбайнов в зеркальной стене. Возможно, он разглядывает эту бесконечность «я» — и переосмысливает своё презрение к тем, кто верит в бессмертную душу и жизнь вечную. Обращаясь к отражениям Калафаса, он говорит:

— Значит, мы союзники.

Калафас поправляет его:

— В этой игре союзников не бывает.

— Я уже предлагал вам три миллиона.

Калафас, позволив себе вздох, говорит:

— Дело не в деньгах, хотя, разумеется, я буду рад их получить.

— Не в деньгах? Тогда в чём?

— В счёте. Дело в счёте.

Повернув голову и глядя прямо на своего палача, Вудбайн выглядит так, будто его без нужды обременяют, будто несправедливо, что, задавленный ужасом и отчаянием, он ещё должен находить в своей душе место для тревоги, которая называется недоумением.

— Счёт? Мы встретились меньше получаса назад. Что я вам сделал? Какой счёт вы со мной сводите?

— Я не это имею в виду под «счётом», — говорит Калафас и стреляет ошарашенному пленнику в лицо.