— Тогда нам весь мир надо прочёсывать, — продолжает Джейсон. — Это так или это так? Допустим, сука всё-таки заляжет — тогда остаются только эти здания. Врубаешь математику?

— Логично, — говорит Куба.

— Почему я так сладко сплю по ночам, — говорит Хаким, — так это потому, что у нас есть Джейсон: у него мозги молнией, он всё просчитает.

— В Вегасе мне больше не дают играть в блэкджек, — сообщает Джейсон.

— Ладно, — говорит Алим. — Покажи мне эти упаковочные цеха.

Крысиная нора

Холодная вода усиливает боль в растянутой лодыжке Нины, не давая ей перенести весь вес на левую ногу. Она прислоняется к стене, пока Джон спешит вперёд с Tac Light, взбаламучивая воду и размокший мусор, плавающий в ней, распахивая двери и заглядывая в помещения за ними; он тихо окликает мать и сообщает, что находит.

Из семи комнат вдоль правой стены упаковочного цеха две — маленькие туалеты. Остальные пять больше, каждая — футов тридцать в ширину и почти столько же в глубину. Две, должно быть, были кабинетами: в них есть окна, выходящие на огромный рабочий зал. Три другие, вероятно, служили складами.

Два склада пусты, но, когда Джон открывает дверь в третий, он театральным шёпотом говорит:

— Мам, иди сюда, посмотри.

Переступив порог, она видит комнату, наполовину забитую мусором, сваленным в углу как попало. Сломанные лестницы. Пятнадцать или двадцать трухлявых деревянных ящиков. Ржавеющие металлические бочки на пять галлонов. Пластиковые контейнеры, похожие на большие корзины для белья. Тачка с погнутой распоркой и без колеса. Офисный стул, из разорванного сиденья которого поднимается белая кобра вспененной набивки. Большие щиты фанеры, россыпь пустых мешков, непрозрачная полиэтиленовая плёнка, разматывающаяся с четырёхфутовой картонной трубы.

— Мы можем спрятаться под всем этим, спрятаться за этим, — говорит Джон. — Я всё передвину, сделаю нам место.

— Вся эта куча сдвинется и обрушится на тебя.

— Нет, мам, я вижу, как это сделать, — настаивает он. — Мы аккуратно заберёмся за неё, сядем спиной к стене. Они откроют дверь, увидят только мусор — и уйдут. Уйдут.

— Нет времени.

— Три минуты — всё, что мне нужно, — говорит он, подпирая Tac Light опрокинутым ведром и принимаясь за дело. — Может, четыре. Я вижу, как это сделать.

— Поторопись, — говорит она и выходит из комнаты.

На противоположных концах здания каждая из фронтонных стен открыта в ночь — там, где когда-то были большие подъёмные ворота. Она тянет дверь за собой, перекрывая отблеск Tac Light; и хотя тьма укрывает её своим плащом, она всё равно чувствует себя беззащитной.

Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе?

Майкл вспоминает покойного Шелби Шрусберри, который любил импровизировать на тему того, что с человеческой точки зрения бури кажутся хаотичными — хотя хаоса в них нет, потому что они неизбежный результат метеорологических законов природы. Неумолимое влияние температуры на скорость воздушных потоков — и скорости воздушных потоков на температуру. Баланс между давлением и силой тяжести. Трение между ветром и землёй. Сложнейшая работа волн и приливов в атмосфере. Состояние границы «атмосфера — океан». Всё это — и многое другое — образует механизм настолько сложный, что мы можем различать множество его движущихся частей и то, как они взаимодействуют, но при этом никогда не способны с уверенностью предсказать, какую погоду эта машина выдаст завтра — и тем более что она принесёт в следующем месяце. Когда Солнце находится в активной фазе, говорил Шелби, Земля теплеет, а когда Солнце входит в фазу крайне низкой активности, вся жизнь на Земле оттесняется к экватору, чтобы пережить долгие столетия ледникового периода. Солнце — единственный и главный хозяин климата, и хотя его термоядерные реакции выглядят хаотичными, они не более хаотичны, чем погода на Земле, на которую они влияют. По правде говоря, Майкл, единственное по-настоящему хаотичное явление во вселенной — это человечество.

Похоже на то, думает Майкл, ускоряясь на межштатной автомагистрали: плотный поток движется быстрее, чем позволяет погода, словно не только он, но и каждый, кто сегодня ночью на колёсах, спешит куда-то спасать жизнь. Хотя у них нет усиленных рефлексов Майкла, водители часто идут всего в одном-двух корпусах друг от друга и перестраиваются без поворотника. Они азартно и безрассудно борются за место, будто важнее всего — добраться до цели на десять секунд раньше, чем они добрались бы, если бы хоть немного помнили о собственной смертности.