И если веки я ещё как-то сдержала, то чихнула я знатно. Да ещё и подскочила треснувшись лбом о лоб леди Мейбель.

— А!

Я открыла глаза, изображать из себя бесчувственную больше не было смысла.

Картина, открывшаяся передо мной, была достойна кисти венецианских художников.

Комната и правда напоминала музей: на стенах, щедро украшенных позолотой, висели картины, мебель явно была сделана вручную, и напоминала королевские будуары лучших дворцов Европы. Тех, которые подремонтировали для туристов.

А рядом с кроватью, на которая находилась я, стояла женщина в пышном, муслиновом тёмно-бордовом платье, с пышной юбкой, такие, наверное, носили в веке восемнадцатом.

Выглядела она этакой мадамой с высокой причёской светлых волос. Но в данный момент лицо её, явно привыкшее к высокомерному выражению было слегка растерянным, ещё и потому, что она потирала ушибленный лоб. Моя рука тоже потянулась ко лбу. И по пути я, взглянув на руку, поняла, что рука это вовсе не моя.

Хотя одно осталось неизменным. Рука была пухленькой, но на этом сходство заканчивалось.

Потому что у меня был нюдовый маникюр, и, хотя я в силу профессии носила короткие ногти, они всегда выглядели ухоженно. Здесь же, сама пухлая ладошка была беленько-розовенькая, ноготочки все были обгрызены, и никаких шрамиков или следов старых ожогов на руках не было.

Да и сама ручка явно принадлежала не пятидесятилетней молодящейся, и, в силу наличия средств, ухоженной женщине, а юной девушке, не старше двадцати.

— Выжила, — со странной интонацией выдохнула мадам.

Я не удержалась и хриплым, видимо, от долгого молчания голосом, спросила:

— А что, не должна была?

И выражение растерянности на её лице сменилось удивлением. Полагаю, что и моё тоже, потому что говорила я не по-русски, а на языке похожем на смесь английского и немецкого, но думала-то я совершенно точно по-русски. Чудеса.

Я что? Попала?

Голова у меня закружилась, и меня резко замутило. Я подумала, что если меня сейчас ещё и стошнит, то меня, наверное, точно отправят, и не в монастырь, о котором говорили женщины, а в настоящую тюрьму.

Глава 2

— Что ты такое говоришь, Элеонора, — наконец-то справившись с собой произнесла мадама. — Конечно, мы все верили, что ты выживешь.

И вдруг она внимательно так на меня посмотрела, и мне показалось, что даже как-то хищно у неё это получилось:

— Но это ничего не меняет. Когда ты поправишься тебе всё равно придётся уехать в монастырь Святой Валенсии.

Мадама произнесла это так, словно ей нравилось то, что она говорила, но ещё больше слышалось в её голосе предвкушение, как будто она ждала моей реакции.

Вот только отреагировать я не могла, для меня пока это были просто слова, но слово «монастырь» мне, конечно, не понравилось. А ещё она улыбнулась, и улыбка эта тоже не предвещала ничего хорошего. Так улыбаются те, кто либо собирается тебя обобрать, либо те, кто это уже сделал.

— А почему? — спросила я.

Рискованно. Судя по всему, ответ я знать была обязана. Но если мадам удивится, спишу на удар головой: я ведь ещё не до конца пришла в себя. Очень, надо сказать, удобное состояние.

Она и удивилась, но по-своему.

— Ты же помнишь, Элеонора, что Его Величество Альрик Норталийский от тебя отказался.

На моём лице отразилось ещё большее удивление, только удивилась я совсем не отказу. Альрик? Да ещё и Норталийский. Величество?

Значит, я тут не просто больная девица в чужой постели, я невеста, от которой отказался целый король.

— Замуж он тебя не возьмёт, — продолжала мадам, поправляя безупречную складку на платье. — А поскольку ты единственная наследница вестрийских королей, он решил, что на тебе эта династия и закончится.

На этом месте мадама снова сделала паузу, и опять ей не удалось насладиться моей реакцией. Вероятно поэтому она продолжила:

— Цени! Твой отец на его месте попросту велел бы тихо придушить такую наследницу. Но король Альрик добр. Тебе повезло, дитя. Ты будешь жить, и возможно, даже долго.

«Какой добрый король, — подумала я. — Всё за меня уже решил».

— Вот только, чтобы обезопасить трон, он должен быть уверен, что ты никогда не выйдешь замуж и не родишь ему проблем. Потому доверил мне отправить тебя в монастырь. — Она поднялась, на лице у неё появилось странно-благостное выражение. — Отдыхай, я пришлю сиделку.

И вышла так быстро, что я даже не успела попросить воды. А я осталась одна, попытавшись разобраться с тем, что происходит.

И мысли были, прямо скажем, невесёлые.

Потому что похоже, что я, Элла Васильевна Тихомирова, пятидесяти лет от роду, «откинула копыта» свалившись со стремянки в собственном загородном коттедже.

Красивой мою смерть точно не назовёшь. Ленка расстроится. Хорошо хоть, завтра меня найдут, не успею сильно испортиться.

А потом, значит, вот это.