— Потому что мы с твоей матерью, с высоты прожитых лет и умудренные жизненным опытом, не даем тебе наделать глупостей. Вот и все! А тебе так хочется вляпаться в какое-то феерическое дерьмо, что аж руки чешутся и кожа зудится. Лишь бы наперекор взрослым. Лишь бы протестовать, топать ногами и корчить из себя самую умную.

— Это моя жизнь! — закричала я.

— И мы хотим, чтобы она сложилась, — словно малому ребенку втолковывал Михаил, что меня выводило из себя еще сильнее. Лучше бы орал, брызгая слюной, чем вот так бесстрастно и без напряга показывал мне свое превосходство.

— Вы хотите, чтобы я стала вашей послушной марионеткой ради вашей же выгоды!

— Ты правда уверовала в то, что являешься такой ценной персоной, да? — рассмеялся Михаил, а я неожиданно даже весь пыл растеряла. И стухла. — Думаешь, наверное, что я несколько лет пахал, как проклятый и горбатился просто так. И кресло губернатора мне без твоей незаменимой помощи не видать, как собственных ушей? Очнись, девочка, ты бредишь! И вот еще что: я ношусь с тобой и твоими закидонами только потому, что люблю твою мать и не хочу, чтобы она плакала, видя, что ее единственная дочка на заре жизни губит себя рядом с каким-то куском дерьма!

— Михаил, — одернула его родительница, но тот уже разошелся.

— Я пытаюсь заменить тебе отца, которого у тебя никогда не было, Милана.

— Я этого не просила, — буркнула я и отвернулась, все еще помня, как вот этот милейший мужчина самых честных правил на белом глазу пытался продать меня невесть кому, лишь бы выторговать себе преференции при выборах.

Ну просто агнец божий!

А между тем, пока я до крови кусала губы, переживала и варилась в своем персональном горе, мы приехали домой. Я уж думала, что экзекуция моя на сегодня закончена, но нет. Меня строгим приказом сослали в кабинет Михаила. Усадили в кресло и принялись снова пытать.

Нещадно!

— Значит так, милая, Милана, — начала мать, пока сам Ремезов методично обрезал сигару и раскуривал ее, — мы приняли решение, которое обсуждению не подлежит. Если мы узнаем, что ты снова общаешься, переписываешься или встречаешься с этим деревенским утырком, то пеняй на себя.

— И что это значит? — насторожилась я, вся с ног и до головы покрывшись липкими мурашками и чувствуя, как сердце от страха бьется где-то в горле.

— Это значит, — флегматично взялся за объяснения Михаил, — что нам придется запрятать от тебя твоего Димку куда подальше. И на подольше. Лет так на десять или даже двадцать, пока у тебя говно не перегорит. Возможно, что даже в тюрьму. Ну, например, за хранение и сбыть запрещенных веществ в особо крупном размере. Ну, что скажешь?

— Что вы несете? — подпрыгнула я в кресле и вытаращила на этих монстров глаза. А им хоть бы хны.

— Как ты себя будешь чувствовать, Милана, если по твоей вине бедный парень загремит за решетку? — усмехнулась мать.

— По вашей вине! — едва ли не закричала я, но эффекта это не возымело.

Всем было насрать!

— В любом случае, считай, что мы тебя предупредили, — пожал плечами Михаил, а я не выдержала, закрыла лицо ладошками и разревелась.

А моя родительница лишь подошла ближе и сунула мне в руку телефон, что беспардонно достала из моего рюкзачка. А затем потребовала невозможного.

— Звони ему и говори, что между вами все кончено! Сейчас же! Или, обещаю, этот парень пожалеет, что связался с тобой!

— Вы чудовища! — всхлипнула я.

— Верно, — кивнула мать, — и мы, как умеем, защищаем свое дитя от других чудовищ.

А что мне еще оставалось? Мне выкрутили руки. Мною искусно управляли. Шантажировали и все же добились своего.

Я набрала номер Шелехова.

А он взял трубку.

Я горько расплакалась. Он сказал, что все будет хорошо.

— Дима..., — простонала я.

— Не плачь, малышка, — тяжело вздохнул парень в трубку. А я зажмурилась и все же выпалила то, что была должна.

Не ради себя! Ради его блага!

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, Димка. Чтобы не держал на меня зла. Чтобы вспоминал меня с улыбкой и помнил, что я любила тебя!

— Я буду, Милаш. Я буду...

— Прости меня. За все прости! — не выдержала я и все-таки расплакалась навзрыд.

— И ты меня...

А дальше мать цинично и грубо вырвала трубку из моих пальцев. И зашипела гневно, предупреждения Шелехова о последствиях, если он и дальше будет путаться у меня под ногами. Что это уже не шутки. Что он обязательно поплатится, если будет искать со мной встреч. Что пожалеет о том, что вообще родился на свет, ежели окончательно не отстанет от меня.

А затем скинула звонок и уставилась на меня, как на прокаженную.

И я уж было выдохнула, надеясь на то, что с меня на сегодня хватит. Но ошиблась...

Дальше было только хуже.

Михаил поднялся из-за стола. Обошел его и встал прямо передо мной. А затем чуть наклонился ко мне, скалой нависая и словно бы придавливая собственным железобетонным авторитетом.

И стал бить наотмашь каждым последующим словом: