Некоторые, особо смелые или отчаявшиеся, пытались подойти ко мне или к моему сияющему фамильяру вплотную, протягивая дрожащие руки. Но фамильяр безмолвно, с легким взмахом крыльев не подпускала никого, выставляя перед собой мягкие, но непроницаемые барьеры из твердого света, которые просто отталкивали зевак в стороны, освобождая нам путь.

Когда я, не ускоряя шага, дошел до парадных стеклянных дверей больницы, за мной уже следовала молчаливая, благоговейная процессия из нескольких десятков человек. А ведь прошел я всего полтора квартала. Честно говоря, я был даже немного удивлен, что люди в массе своей отнеслись к происходящему с искренним интересом, надеждой и воодушевлением, а не с агрессией и паникой. Это же Готэм! Город греха и смерти! Но, видимо, в этой реальности, где фриков и металюдей в костюмах значительно меньше, у людей еще не атрофировалась потребность в Чуде. Отсюда и эта странная, почти религиозная реакция.

Стеклянные двери разъехались. Мы вошли в ярко освещенный холл.

— Эй! Мужчина, вы куда? Сюда нельзя!

— О Господи, что это происходит?!

— Охрана! Остановите его кто-нибудь! Нажмите тревожную кнопку!

Это уже кричал перепуганный медперсонал внутри больницы. И их, в отличие от уличных зевак, понять было можно и нужно. На них лежала ответственность за жизни сотен больных детей, спящих в палатах наверху. Жизни, которые я планировал прямо сейчас изменить.

Всё так же мягко, но непреклонно отталкивая твердым светом охранников и врачей, пытающихся преградить мне путь, я прошел к лестнице и поднялся на третий из пяти этажей, где встав ровно в центре просторного коридора, который географически являлся и центром всего больничного комплекса, я отдал четкую мысленную команду своему фамильяру.

«Да Будет Свет!»

И Свет действительно случился. Но это не был яркий, режущий глаза или ослепляющий свет софитов. Это был мягкий, благородный, теплый Святой Свет. Он незримой, всепроникающей волной разошелся от фигуры Энжевомон, проходя сквозь бетонные перекрытия, стены и аппараты МРТ, охватывая всё здание больницы целиком, от подвала до крыши.

Свет Исцеления. Свет чистой Жизни.

Жизни, которую я только что подарил сотням маленьких пациентов, лежащих под капельницами, ожидающих химиотерапии, угасающих от метастазов.

В коридоре повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным писком кардиомониторов из палат. А затем тишина взорвалась.

— Ч-что… что это было? — вскрикнула одна из медсестер, выронив из рук планшет. Она непонимающе, дико озиралась по сторонам, чувствуя, как по телу прокатилась волна тепла.

— Мой ожог… Господи Иисусе, мой ожог пропал! — неверующе, со слезами на глазах уставилась на свою руку другая медсестра, руку, где еще секунду назад была багровая рана, а теперь кожа там была гладкой и здоровой.

Скрипнула дверь.

— Мисс Клэй? Мисс Клэй! — из ближайшей палаты неуверенно высунулась бритая, бледная голова мальчишки лет десяти. Он смотрел на медсестру широко распахнутыми глазами. — Я… я чувствую себя лучше! Боль ушла. Совсем! Правда! Можно мне теперь домой?

Дальше всё покатилось как лавина. Неудержимо. Из палат, путаясь в проводах от капельниц, начали выходить другие дети. Они смеялись, плакали, трогали свои лица. Персонал, впавший в истерику, метался между ними, отмечая чудесное, физически невозможное исцеление не только своих собственных болячек и мелких ран, но и полное исчезновение опухолей у пациентов.

И всё чаще в мою сторону, сквозь слезы и рыдания счастья, стали раздаваться слова искренней, отчаянной благодарности. Люди падали на колени, тянули руки.

Энжевомон, несмотря на то, что своим Исцеляющим Куполом выжгла практически девяносто процентов моего и своего резерва, исправно и величественно парила за моей спиной, опустив голову в золотом шлеме. Сам я за всё это время так и не сдвинулся с места, возвышаясь над суетой в своем синем костюме.

«Ну наконец-то! Дождался», — мысленно выдохнул я.

— Кто вы такой? — из потока слезливых благодарностей и молитв наконец раздался один четкий, дрожащий, но поставленный голос.

Передо мной, тяжело дыша, стоял седой мужчина лет шестидесяти, в белом халате, с бейджем главного врача на груди. Он смотрел на меня с благоговейным ужасом и надеждой человека науки, чья картина мира только что рухнула.

Искусство подбора Имени — это одно из самых сложных и тонких искусств, которое я так и не освоил в должной мере за тысячи прожитых жизней. К счастью, у меня в голове всегда хранилась база готовых вариантов, подходящих под самые разные архетипы. Так произошло и здесь. Едва я сегодня надел этот синий костюм и шляпу, как сразу же осознал, кем именно назовусь в этой реальности.

— Сказочник, — спокойно произнёс я. Мой голос каким-то чудом прорезал гвалт и заставил голосящую толпу на этаже умолкнуть, ловя каждое мое слово. — И то, что произошло сегодня, лишь начало моей Сказки. Готэму пора вспомнить, что такое Чудо.