Тамара... как её там по отчеству, вечно забываю. Алексеевна, что ли... Как и все женщины на территории Инкубатора, она была очень взрослой. Думаю, это определенная стратегия руководства. Чтобы гормоны, бушующие в пубертатных подростках, не выплескивались во влажные фантазии.

Училка напоминала мне высохшую ящерицу — худая, даже какая-то изможденная, лет пятидесяти, с прямой спиной и дурацкой прической на голове. Она всегда носила закрытые блузки с воротником под самый подбородок, сверху одевала вязаный жакет. Единственным украшением была брошь, которую Тамара Алексеевна никогда не снимала.

Говорила она тихо, правильным, вычурным языком, никогда не кричала. Настоящая интеллигентка, из тех, что и в аду задрючат чертей хорошими манерами. Воспитанники за глаза называли её Графиня. Тот факт, что Тамара Алексеевна получила приличное прозвище, свидетельствовал об определенном уважении.

Несмотря на замашки тихони, держала она себя строго. Взгляд у Графини был цепкий, желчный, губы поджаты в вечном недовольстве.

Но я-то уже давно научился видеть больше, чем показывают. И под этой сухостью, если приглядеться, пряталось что-то другое. Она единственная во всём интернате всерьёз верила, будто мы ещё не потеряны для общества. Будто из инкубаторской швали можно вылепить порядочных людей. Если вбивать в наши тупые головы правильные истины, которым учит классическая литература.

Ради этого Графиня каждый урок, за десять минут до его окончания, гоняла нас к доске — читать стихи. По очереди, вслух, с выражением. Кто мямлил — того заставляла заново, пока не добьётся хоть какого-то проявления чувств. Пацаны ненавидели эти минуты у доски лютой ненавистью. А она стояла у окна, прикрыв глаза, и слушала так, словно перед ней выступает не воспитанник интерната, а настоящая театральная звезда.

— Сегодня учебники отложите в сторону, — объявила Тамара Алексеевна, постукивая указкой по краю стола. — Поговорим о новом, прекрасном произведении, которое, я уверена, пополнит ряды литературных шедевров.

Училка полезла в потрёпанную сумку, вытащила книгу. Толстую, в твёрдой обложке, с золотым тиснением. Подняла над головой, чтобы разглядели с задних парт.

С обложки на нас снова пялился Апогей. Тот же, что и с плаката, только тут он стоял, скрестив руки, на фоне восходящего солнца.

— «Человек, который держит небо», — прочитала училка нараспев. — Вышла на прошлой неделе. Продажи в первые три дня побили все рекорды. Уже допечатывают третий тираж. Это прекрасная история о жизни и подвигах Аркадия Воронцова, известного вам как Апогей. О том, как обычный мальчик стал щитом Конфедерации.

Класс загудел. Кто-то присвистнул, кто-то вытянул шею и чуть не свалился вместе со стулом. Читать интернатовские не любили до блевотины, но вот фильмы, передачи, ролики про Девятку глотали пачками. Стать таким, как Апогей, хотели все. Хотя каждый знал: одарёнными не становятся, ими рождаются. И уж точно подобные перспективы не светят инкубаторским.

— Да, да, да... Я знаю, что вы с большим удовольствием посмотрели бы сериал, — продолжала училка, потрясая изданием. — Соглашусь, ко всем своим достоинствам Апогей еще и прекрасный актер. Свои кинематографические образы он воплотил сам. Но эта книга, надеюсь, заинтересует вас не меньше. Её, между прочим, писали три года. По реальным событиям, по свидетельствам очевидцев...

Она обвела класс восторженным взглядом поверх очков, выдержала паузу, чтобы воспитанники притихли.

— Аркадий Воронцов, — произнесла Тамара Алексеевна с той особой торжественностью, с какой в церкви называют имена святых. — Апогей. Тридцать семь лет. И почти тридцать из них — на службе Конфедерации. Вдумайтесь! С семи лет он начал принимать участие в жизни Конфедерации!

Пацаны заёрзали. Про Апогея каждый и так знал всё, от группы крови до размера ботинок. Но училку это не смущало. Она рассказывала очевидные факты так, будто открывает нам великую тайну.

— Апогей родился в старой аристократической семье. Одной из тех, что стоят у истоков Конфедерации, — Тамара Алексеевна снова тряхнула книгой, будто собиралась нас ею благословить. — Мальчику было пять, когда его родители погибли во время землетрясения. И в тот же день, в день горя и огромной потери, впервые проявился его Дар. Говорят, маленький Аркадий поднял в воздух весь дом. Вернее его остатки. Держал обломки над головой, чтобы они не рухнули на него. Держал, пока не явились спасатели. К сожалению, помочь родителям он уже не мог.

По классу прокатился восхищённый гул.

«Красиво брешет», — процедил Голос. — «Не мог помочь, ага...».

Я мысленно цыкнул на него, отвечать не стал. Когда говорю с невидимым корешем, у меня, похоже, меняется лицо. Даже Гнус заметил, что я зависаю.