Я не была, предположим, как любовница моего мужа, которая умудрялась за красивые глазки как-то пролезть на должность. Я вот как раз-таки красивыми глазками, к сожалению, разучилась пользоваться. Строительство — это не та тема, где девочкам позволяют ходить в розовом платьице на каблуках по стройке. Это то место, где приходится в машине постоянно возить рабочие кроссовки. А когда заходишь разговаривать с подрядчиком — на голове каска, а желательно две, потому что так того требует техника безопасности.

После работы я забрала Машу и мы поехали в клинику, которую рекомендовал Аристарх. Женщина-психолог была собранной, осторожной.

— Мы могли бы с Марией поговорить наедине, если вы не против?

Я натянуто улыбнулась, потому что, если честно, очень сильно переживала и присев на корточки, спросила:

— Маш, ты готова поговорить с тётей наедине?

Маша пожала плечами.

— Да, — спокойно отозвалась она.

Собеседование шло больше часа. Я не знала, о чём были разговоры, и поэтому просто металась возле порога. Через отведённое на беседу время дверь открылась и Маша скромно улыбаясь, вышла из кабинета.

— Всё хорошо. Теперь ты иди, — сказала дочка и пожала плечиками. — А я тебя здесь подожду.

Когда я оказалась в кабинете, на меня посмотрели очень серьёзно.

— Я понимаю ваши опасения. И Аристарх, конечно, объяснил, в чём заключается основная проблема. Я вам так скажу: результаты обследования я запишу хорошие. Но это не отменяет того факта, что нервная система у Марии сейчас работает на пределе своих возможностей.

Это были не самые хорошие новости, поэтому я насупилась и ощутила панику.

— Я не хочу предлагать вам сразу какие-либо препараты, будь то плацентарный препарат, либо достаточно широкого спектра, любой другой. Я бы хотела, чтобы мы с вами обсудили вариант игровой терапии на ближайшие полгода. Это не из позиции того, что вы ходите ко мне обследоваться, а я вам пишу хорошее заключение. Нет, хорошее заключение так и так будет. Но ситуация развода для ребёнка фатальна тем, что теряется безопасность. И как её восстановить, к сожалению, сам ребёнок не всегда это понимает. Это не работа только с Марией. Это работа также с вами. Если бы у вас был ресурс для того, чтобы мы могли поработать ещё и с папой, было бы намного лучше. Но, как я понимаю, если зашёл разговор про освидетельствование — этот вариант мы даже не рассматриваем.

Я покачала головой.

— Поэтому подумайте над моим предложением. Вместо того чтобы ребёнка сейчас пичкать транквилизаторами — я ничего плохого не хочу, ничего плохого не посоветую.

— А что будет входить в игровую терапию?

— Раз в неделю мы будем встречаться, обсуждать по факту, как прошло время от встречи до встречи, и в процессе обсуждать, что очень сильно беспокоит. Вы не подумайте, я вам скину все материалы по терапии, и вы сможете ознакомиться с результатами детей, которые уже достаточно долгое время находятся со мной.

— Вы действительно считаете, что это необходимо?

— Да. Вот, предположим, согласно этим тестам, у Маши нижняя граница нормы. То есть это считается всё равно нормой. Я пропишу, что по этим показателям нет никаких нарушений. Но это нижняя граница нормы. Никто не знает, что будет в следующий раз. Она танцует — это тоже большой стресс. Иголки в туфельках, либо сломанная кукла перед соревнованиями. И чем обернётся этот стресс? К сожалению, прогнозировать мы не можем, чтобы не запугивать вас. Но терапия поможет. Она ослабит чувство опасности и позволит Маше проговаривать свои чувства. Она сейчас не умеет проговаривать их. Она мне на протяжении двадцати минут доказывала, что с платьем, которое ей нужно сейчас на репетиции, что-то не то. Но она не может просто сказать, что ей это платье не нравится.

После психолога я чувствовала себя выжатой и очень расстроенной. Лика звонила, уточняла. Я объясняла всё подробно и досконально. Аристарх присоединился к этому диалогу, долго молчал и только потом высказался по поводу того, что такое дело лишним не бывает.

Но я не поняла, каким образом вся эта информация смогла вдруг докатиться до Валентина. Потому что он ближе к ночи начал написывать о том, что знает о психологе, знает о том, что я думаю над терапией, и вообще, что это я довела Машу и он это обязательно будет использовать в суде.

У меня мороз был по коже. Потому что я подозревала, что Валентин это узнал единственным способом, на который был способен — он просто присмотрел, так сказать, за нами. А потом, скорее всего, на ресепшене уточнил, к какому специалисту мы ходили. А если это было так — конфиденциальность была по факту нарушена. И об этом я хотела поговорить либо с самим психологом, либо просто выбрать другого.

Голова гудела.

Но ещё более непонятная ситуация произошла в пятницу утром, когда я зашла в свой кабинет и увидела здоровенную коробку на столе. Запоздалая мысль о том, что Элина чокнулась и решила мне прислать свиную голову в качестве намёка на то, что битва за Валентина будет кровавой и беспощадной, засела на границе сознания.

Я осторожно, словно опасаясь, приблизилась к столу и осмотрелась. Коробка белая, нигде нет подтёков. Невесомое движение рук и крышка упала на пол.

Я застыла, не зная, как это трактовать.

***