Озорная ухмылка расплылась по лицу Сикраса.

— О, он еще пожалеет об этих словах, — прошептал он. — Бенджамин? Будь добр, начни ритм. Что-нибудь оживленное, если тебя не затруднит.

Бен с энтузиазмом выпрямился:

— Меня это невероятно затруднит.

Громкая, великолепная музыка заглушила гудение жуков и шорох болотных тварей. Костлявые пальцы Бена высекали бойкий ритм, и Сикрас — Сикрас припустил вперед, лишенный всякого подобия нерешительности или смущения, и пустился в пляс под музыку Бена с уверенностью, которую Хелспира сочла было незаслуженной, пока не увидела, что он на самом деле очень пластичен.

— B’yehnz, — Хелспира прикрыла рукой ширившуюся улыбку. — Он доведет баронета до аневризмы.

— Честно говоря? Вероятно, это его цель, — ответил Бен, не сбиваясь с ритма.

Боясь, что баронет подслушает, Хелспира понизила голос:

— Конечно, если бы он хотел смерти баронета Роуэна, он бы убил его в Большом зале.

— Убил? Нет. — Бен протянул последнее слово чуть дольше, чем того требовала убедительность. — Сикрас не стал бы… ну, может быть. Вероятно. Знаешь, теперь, когда я размышляю о том, как он чуть не убил меня окончательно, да, Сикрас определенно прикончил бы Роуэна. Но остальных стражей он бы пощадил.

Несмотря на мрачный поворот разговора, Хелспира не удержалась от смеха:

— Ты уверен?

— Нет, даже отдаленно. Мне нравится думать, что я знаю, где проходит порог «убийственности» Сикраса, но он то нарастает, то убывает, как прилив.

— Обнадеживает. — Разговор даровал ей временную передышку от душевных терзаний, и Хелспира наблюдала, как Сикрас беззастенчиво танцует рядом со стражами, которые изо всех сил старались не встречаться с ним взглядом. Она видела подобные движения у танцоров с лентами и уличных артистов в Ниллмасе, но точность движений, вращения и прыжки Сикраса превосходили любое выступление, что ей доводилось видеть прежде. — Мне кажется, я должна испытывать неловкость за него, но вместо этого я просто завидую тому, как круто он двигается.

— А как же иначе, — сказал Бен. — Он танцует с тех пор, как мы были подростками.

— Столько времени, да?

— Хочешь верь, хочешь нет. — Бен продолжал перебирать струны. — В те времена, когда у меня еще были плоть и волосы, которым позавидовали бы сами боги.

Хелспира улыбнулась:

— И как, собственно, два подростка пристрастились к искусству танца?

— О, я сам танцевать не умею от слова совсем, что, впрочем, уже не имеет значения, раз я мертв. — Бен кивнул на свой инструмент. — Моей страстью всегда была лютня. Музыка. Композиция. Родители, к сожалению, настояли, чтобы я учился фехтованию. И пока Имри изучал пацифистские учения богини Тиагон и стал клириком, я изучал милосердные убийства брата-близнеца богини, Дионуса, и стал Красным Стражем.

— Отдать тебе должное, — Хелспира указала на лютню, — фехтование, похоже, не помешало твоей страсти.

— Я бы и не стал. Имри и я не из тех, кто идет наперекор родителям. Но однажды, когда я упражнялся с клинком с утра до ночи, заглянул Сикрас. Он спросил, почему я выгляжу таким несчастным. Я больше не мог хранить этот секрет и признался, что никогда не хотел быть стражем, что жажду свободы и творчества барда, трубадура — человека, который поет истории о взмахах мечей, а не того, кто эти взмахи совершает. На следующий же день он подарил мне лютню. Я до сих пор уверен, что он ее украл, но жест все равно был приятный.

— Оу, — улыбнулась Хелспира. — И ты с тех пор играешь?

— Нет. — Звук, напоминающий смех, вырвался из челюсти Бена. — Я был слишком напуган, чтобы начать играть. Я был талантливым мечником от природы, но этот дар не перенесся на музыку, сколько бы надежд и мечтаний я ни питал. Сикрас, однако… Он сказал, что это неважно, что музыка трогает людей независимо от мастерства. А потом, то ли чтобы доказать свою правоту, то ли чтобы помучить меня, он начал двигаться. И не останавливался. Милостью Дионуса, он был таким же ужасным танцором, каким я — музыкантом.

Хелспира принялась изучать движения Сикраса более внимательно. Точность его шагов, плавность и грация, а также уверенная ловкость, с которой он вплетал косу в свою хореографию, никак не рисовали образ бездарного человека. В сочетании с музыкой Бена они казались способными затмить любого городского уличного артиста.

— Я не могу представить время, когда кто-то из вас испытывал трудности со своими навыками.

— Сикрас заставлял меня практиковаться каждый день, даже когда мне было до боли стыдно за свою неспособность. Его ужасные танцы заставляли меня чувствовать себя лучше на фоне собственной бездарности. Я до сих пор слышу, как он подначивал меня: «Давай, Бенджамин, я не могу танцевать без музыки», — сказал он, пытаясь изобразить голос Сикраса. — Он сделал меня лучше. Намного лучше. Я надеюсь однажды вернуть ему этот долг.

— Я не эксперт, — сказала Хелспира, — но, по-моему, лучше ему уже некуда.