а об этом плане, о том, что хожу без спиралей, перестала думать, будто зачатие в принципе возможно. Всё, о чём я думала в те годы – это о сохранении молодости: днями и ночами истязала себя физическими упражнениями, питалась только травой, сидела на жестоких диетах, обмазывалась мёдом… Я уже понимала суть этой игры, в которой Фарадж выходил победителем: рано или поздно я, вся видоизменённая ради своего возлюбленного, состарюсь в его бездушных руках, каким бы мёдом я ни натиралась и сколько бы сотен раз ни присела ради сохранения упругости своих ягодиц. Мне было сорок девять – представь себе! – целых сорок девять лет, когда я внезапно выявила у себя беременность. Тиара и Кейара родились семимесячными. Сначала Фарадж был обескуражен моей беременностью и даже зол, но скоро переменился, решив, что официальные наследники при Дворце ему не помешают. Я думала, что после рождения двойни он, на волне счастья, наконец обратит меня – ха! Какой дурой я была! Зачем ему обращать в Металл сорокадевятилетнюю красотку, чтобы она прожила с ним вечность, если для вечности можно выбрать кого-нибудь и помоложе, и посвежее? У наших детей будет отличная молодая мачеха – так он сказал мне спустя почти три месяца после рождения Тиары и Кейары. Поняв, что мои дочери обречены на жизнь с таким отцом, что я не смогу их уберечь от его гнилой натуры, потому что вечность мне не уготована, я разозлилась настолько, что пошла против Фараджа с обыкновенным ножом… Я хорошо помню ту ночь: дочки находились под присмотром няньки, я была в своих покоях одна, вся такая красивая и несчастная, успевшая восстановиться после родов, но не успевшая подумать о возвращении противозачаточных спиралей. А ведь могла подумать, ведь уже поняла, что даже наличие детей не склонит этого подонка одарить меня металлической жизнью. Когда он сказал, что вместо меня он организует моим дочерям молодую мачеху, я потеряла разум, бросилась на него с ничтожным ножом… Конечно же, его это лишь раззадорило. Он взял меня силой. Всю ночь насиловал… Спустя девять месяцев я родила от него сына – Банджи. Роды, не только из-за возраста, но и из-за удалённых в молодости рёбер, и из-за быстрой повторной беременности, прошли с осложнением: я потеряла много крови и, по словам Йорун, в итоге умерла. То, что произошло дальше, я знаю только со слов Йорун, Тофы, Персефоны, Марен и ещё некоторых свидетелей… Оказалось, что мои родовые крики привлекли внимание Багтасара. Тебе ли не знать, как это бывает: Металлы совсем не обращают никакого внимания на людей, хотя живут с ними десятилетиями бок о бок… Так было и со мной. Никто из Металлов не обращал на меня никакого внимания до той ночи. Багтасар, проходя мимо родовых покоев, вдруг припомнил, что я являюсь женщиной Фараджа. Помню, я потеряла сознание как раз в момент, когда Райхенвальд зашёл в покои и взглянул на рождённого мальчика – дальше моё сознание покрыла непроницаемая темнота. Рассказывают, будто вслед за Райхенвальдом подтянулись и другие проходившие мимо Металлы. Будто бы Багтасар поздравил пришедшего Фараджа с обретением третьего ребёнка, на что Фарадж гордо улыбался… Затем моё сердцебиение стало ослабевать настолько, что почти остановилось. Тогда Багтасар спросил, почему Фарадж не пытается обратить мать своих детей в Металл и даже никогда не обращался к Королю с просьбой принять его женщину в металлическое сообщество. В этот момент Фарадж сглупил. Он сказал правду, которую, как он думал, должен был понять любой Металл: он развлекался со смертной женщиной, в результате чего появились дети. Быть может, его бы в итоге даже поняли – в конце концов, кто из Металлов не занимался подобным безобразием за пределами Дворца? – однако заговорила Марен. Она рассказала о том, что я от семнадцати до пятидесяти лет прожила обещанием Фараджа обратить меня, что все эти годы он обманывал меня фантомной металлической жизнью, что толкал меня на “улучшение” моей внешности ради его утех и что после рождения первых дочерей насиловал меня до тех пор, пока моя повторная беременность не стала очевидной… – на этом моменте своей истории она тяжело вздыхает, и от этого вздоха как будто легче становится моим лёгким. – Сначала Багтасар даровал мне металлическую суть: пронзил моё сердце своей рукой. И только после он лишил Фараджа жизни: прямо у моего смертного одра оторвал подонку голову одним резким рывком. Думаю, он специально оформил такую последовательность. Марен рассказывала, будто Райхенвальд был доволен увидеть в глазах Фараджа эмоцию, вызванную моим обращением. Должно быть, в эти секунды Фарадж представлял себе, каково ему будет жить вечность в моей компании, но вечность Багтасар ему не оставил… Обращение в Металл также сильно повлияло на мою внешность: кубики пресса вместо обвисшей кожи живота, навсегда сохранившийся объём кормящей груди, плюс срез возраста – как ты сказала, мне и сорока лет не дашь, настолько металлическая жизнь мне к лицу. А ты, говорят, родила ребёнка, уже являясь Металлом? Вот это действительно интересно и удивительно! Женщины-Металлы ведь бесплодны, но, очевидно, не ты…

– Нет, всё не так… Зачатие произошло до того, как я обратилась.

Дальше я немного рассказала собеседнице о себе: не так подробно, как она раскрылась, но всё же кое-что… В конце концов, как мне кажется, мы поладили. Катерина мне понравилась. Быть может, не так же сильно, как Персефона, но, думаю, она точно может понравиться мне не менее крепко, если у нас ещё будет время на общение… Сейчас же больше всего в ней мне симпатизирует бесценный урок, который она представляет всем своим существом: внешность часто бывает обманчива. Выглядящая глуповатой и даже вульгарной, на самом деле она сильна духом и по-своему мудра – она уже давно не та семнадцатилетняя девочка, жизнь которой взял и почти прожёг до остатка самовлюблённый нарцисс. Как мать, она в итоге не состоялась – я спросила её о причине её побега, но она предпочла не отвечать, – о чём теперь, кажется, сожалеет… У неё столько травм, что даже удивительно, как их всех может вмещать в себя даже её немаленькая грудь. Сильная женщина со стальными яйцами…

Подозреваю, что в причинах бед Кэтрин, связанных с её разрушенным материнством, может быть замешан Зеф, а значит, во Дворце снова неспокойно… Думая так, я закрываю окно в своей спальне, перед этим выпустив птицу в ночь: гроза мерцает далеко в океане – под куполом будет слышно эхо беспокойного грома…

Укладываясь в постель, я не планирую засыпать: всё думаю о поступке Багтасара, разделившем историю Катерины на “до” и “после”. Жестокий Череполом не встал на сторону одного из своих, на сторону Металла, суть и образ жизни которого понимает лучше, чем человеческую – все мы уже давно оторвались от “смертной” реальности и живём свою, “бессмертную”, “металлическую”... Багтасар встал на сторону смертной женщины. Лишил детей отца. Даровал им мать. Мать, которая скоро сбежала, бросив детей во Дворце, переполненном кровожадными существами… Что ещё не рассказала Катерина о своей жизни? Вот о чём я думала, когда незаметно для самой себя погружалась в неожиданный сон глубоко-глубоко-глубоко…

***

– Эй, что ты такое говоришь? – я определённо точно знаю, что этот звонкий волевой голос принадлежит Теоне.

Я сижу на мягком диване, в каком-то незнакомом мне красивом доме, на журнальном столике прямо передо мной стоит в серебряной рамке цветная фотография, на которой запечатлены пятеро: Беорегард и Теона с улыбками безумцев держат в руках трёх младенцев в разноцветных свёртках – в руках Беорегарда два синих свёртка, в руках Теоны один розовый…

Дальше звучит мой голос – я говорю так, словно мне тяжело даётся каждое слово:

– Борей решил уйти, – упираясь левым локтём в подлокотник дивана, я жмурюсь и указательным пальцем потираю висок. Очевидно, у меня дискомфорт из-за того, что я снова появилась в своей голове, то есть, у Неё дискомфорт оттого, что я появилась в Её голове – или же первый вариант верен?..

Голос вдруг подаёт незнакомая мне блондинка, у которой на груди висит драгоценная подвеска с именем Клэр:

– Кейара в печали… У меня на глаза слёзы наворачиваются, когда вижу её такой. Она ведь за Бореем, считайте, пошла на край света, а вот как получилось…

– Но как же Борей уйдёт так скоро?! – Теона нервничает. – Он до сих пор даже тройняшек ни разу не видел.

– Зато видел рождённую позже дочь Брейдена и Кармелиты, – лицо блондинки озаряется широкой улыбкой. – Сказал, что А́рия вырастет высокой и крепкой.

Теона улыбается в ответ:

– При таких-то родителях неудивительно, если так оно и будет.

– Здорово же, что Трой и Дементра тоже станут родителями до конца этого года? – Клэр хлопает в ладоши, но, даже морщась, я замечаю, что выражение лица Теоны вдруг резко меняется с весёлого на непроницаемое. Клэр же тем временем продолжает фонтанировать счастьем: – В один год рождённые ваши Радамант, Тиэна, Болдр, А́рия Кармелиты и Брейдена, и Октавия…

– Октавия? – откуда этот звонкий женский голос? у меня за спиной кто-то стоит?

Клэр отвечает:

– Трой и Дементра считают, что у них будет дочь. Говорят, назовут Октавией. Ждём малышку в начале декабря. Так что все дети смогут вместе играть, учиться и дружить…

– Не ставь сани впереди лошадей, – теперь я замечаю, что Теона скрестила руки на груди и встала чуть поодаль…

Как же раскалывается голова! Свет от ламп жжёт глаза – зачем включены лампы, за окном ведь день?

– Теона… – Клэр обеспокоена.

– Хорошо, что Радий и Ртуть живут за пределами Рудника, – отзывается Теона.

– Вот ведь упёртая, – дерзкий голос, до сих пор бывший за моей спиной, обходит диван, так что я наконец понимаю, что в комнате также присутствует и Дикая. – Тебе стоит уже перестать так упорствовать против Дементры.

– Если бы она покушалась на твоего ребёнка, ты бы так не считала.

– Я, может, и поехавшая, но не настолько, чтобы обзаводиться потомством.

Вмешивается Клэр: