В нашей спальне, на нашей постели, где простыни ещё пахнут им. Не спала. Рыдала. Зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить.

Десять лет жизни, которые он разрушил одной фразой.

Холодной, равнодушной, произнесённой с интонацией рапорта.

«Был один раз. Это не важно».

Для него - не важно. Как пуговица, которая оторвалась. Один раз. Подумаешь.

Но не важно - для него. Не для меня.

Это я бросила институт и ушла за ним. Это я рожала в гарнизонном роддоме, где на три палаты одна акушерка и ржавые трубы. Это я штопала его форму, мыла полы в казённой квартире, терпела переезды и каждый раз начинала с нуля: новые стены, новый запах чужой жизни, тот же скрип половиц. Это я ждала из командировок. Молча. Без звонков. Без писем. Просто ждала, и каждый вечер ставила его кружку рядом со своей, чтобы утром, если он вернётся, кофе было два.

Для меня, сука, важно.

Для меня всё важно в этой грёбаной жизни. Особенно когда речь идёт о моей семье. И о предательстве.

Смотрю на часы. Круглые, настенные, с пожелтевшим циферблатом - казённые, как всё в этой квартире. Большая стрелка лениво тянется к двенадцати. Маленькая замерла на шести. Шесть часов утра. Чемоданы у двери - два серых, небольших, как моя жизнь, которая вчера потеряла все краски. Два чемодана на десять лет. Всё поместилось. Это страшнее всего, что всё поместилось.

До поезда четыре часа. До города - час. До конца моей прежней жизни времени не осталось. Она завершилась вчера, на холодных автоматных очередях его признания. Короткими. Точными. В упор.

Я иду к комнате сына.

Половица скрипит - третья от порога, я знаю её наизусть, обходила тысячу раз, когда Максим засыпал. Сейчас - не обхожу. Пусть.

Скрип двери.

Александр подрывается мгновенно - рывком, как от удара. Так принято у военных. Всегда на стрёме. Всегда сон в пол-уха.

Глаза открываются, и в них на секунду мелькает что-то незащищённое, сонное, мальчишеское, прежде чем взгляд становится ясным и жёстким.

Максим лежит рядом, свернувшись калачиком, натянув одеяло до носа. Сопит.

- Лида, - хриплый шёпот. Голос, продранный сном.

- Поднимайся, - говорю я. Тихо, чтобы не разбудить сына. - Мы уезжаем.

Он выдыхает.

Вот так. Просто - выдыхает. Длинно, медленно, как человек, который долго задерживал воздух и наконец отпустил.

Интересно.

Он этого ждал?

Он выдохнул с облегчением?

Снова нож. Но уже другой - не тот, что вчера. Тот вошёл в грудь. Этот - рядом, аккуратно, на полсантиметра левее. Теперь их два. И оба торчат, и оба мои.

Александр встаёт. Пол скрипит под тяжёлыми шагами, и скрип этот, как позвонки, которые хрустят в тишине. Нательное бельё, растянутое, висит мешком на коленях, на бёдрах, только тельняшка облегает широкую грудь, как вторая кожа, полосатая, привычная. Я никогда раньше не замечала, как именно она сидит. Не замечала, потому что он был моим. Полностью, целиком, до последней нитки. Своё - не разглядываешь. Своим - дышишь.

Теперь - нет.

Теперь каждая деталь, как на витрине за стеклом: смотри, но не трогай. Чужое. Тельняшка, бельё, широкие плечи, руки, которые вчера лежали на другом теле. Мне вдруг кажется, он снял всё это - бельё, кожу, облик - с кого-то большего, настоящего, и натянул на себя, потому что другого не было. Пустой человек в чужой одежде.

Он выходит на кухню. Садится. На ту же табуретку - чёрные ножки, серое сиденье, - на которой сидел вчера, когда произносил свой приговор. Трёт лицо ладонями, смахивая сон. Щетина шуршит под пальцами.

Я стою у стены. Кружка в руках уже остыла.

- Саш. Я собрала вещи. Купила через интернет билет. Сегодня поезд на Москву. Отправление в десять.

Пауза. Он опускает руки. Смотрит на меня, но не в глаза, а куда-то в район ключиц, будто глаза - это слишком.

- Лид…

Запинается. Секунда. Две.

Я жду. Всем телом жду. Каждой клеткой.

Скажи.

Ну скажи - «не уезжай», «прости», «я идиот», «я без тебя не смогу» - скажи хоть что-нибудь, что вернёт мне вчерашнее утро, когда мир ещё был целым.

- Я понял. Сам отвезу.

Ком в горле.

Я закрываю глаза. Пытаюсь сглотнуть, и не могу: что-то встало поперёк, горячее, колючее, рвущее глотку изнутри, будто я проглотила битое стекло. Боль режет горло, а затем огонь обхватывает тело, поднимается от живота к вискам, затапливает, обжигает.

Надежда.

Я надеялась, как дура. Что он остановит. Схватит за руку. Скажет «нет». Прижмёт к себе так, что рёбра хрустнут, и не отпустит - потому что десять лет, потому что сын, потому что мы.

Но нет.

И правда - дура.

Он просто отвезёт. Сам. Как чемоданы. Погрузит, доставит, вернётся.

Рапорт выполнен. Свободен.

***