Гарнизонный УАЗик - тяжёлый, приземистый, выцветший до оттенка мокрого шинельного сукна. Краска на бортах шелушится хлопьями, на капоте темнеют царапины - следы разъездов по просёлкам и стычек с колючей проволокой у периметров. Машина военная, и видно, что своё она отслужила, но никто не списал - как бывает с вещами, которые ещё ездят, ещё держат, ещё нужны, хотя внутри уже всё разболтано.

Я сижу на переднем сиденье, вжимаюсь в жёсткую спинку, будто пытаюсь стать незаметной, раствориться в этой обшивке, пропахшей бензином, старой кожей и чуть-чуть - остывшим чаем из помятой кружки, которая катается по полу при каждом повороте. Позвоночник чувствует каждый стык на дороге. Каждую трещину, каждую выбоину. Тело, как оголённый провод: всё проходит сквозь него напрямую, без фильтров, без защиты.

Дверь закрыта не до конца, и в щель врывается вихрь снежинок. Они порхают, будто перепуганные мотыльки, кружатся, падают мне на колени и тут же тают, оставляя на ткани тёмные влажные пятнышки. Я смотрю на них и не шевелюсь. Будто если пошевелюсь - всё станет ещё реальнее. Снежинки исчезают без следа, как не было, и от этого внутри становится странно тихо. Даже урчание мотора кажется далёким, будто доносится из другого мира, где всё ещё можно остановить.

Александр за рулём. Суровый, собранный, холодный. Бушлат наброшен на плечи, руки на руле - крупные, уверенные, с белыми костяшками на перехватах. Смотрит только вперёд, на белую ленту дороги, которая разматывается от белой мглы. Челюсть стиснута. Желваки ходят под кожей. Один раз он поднимает руку - поправить зеркало заднего вида, и я вижу, как дрожат его пальцы. Одну секунду. Потом рука возвращается на руль, и дрожь исчезает, и я уже не знаю - видела или придумала.

На заднем сиденье ёрзает Максим.

Синяя куртка, синяя шапка с помпоном, варежки на резинке, болтающиеся у запястий. Он болтает без умолку - так, как умеют только дети, для которых мир ещё не делится на до и после.

- Пап! Пап, а мы скоро? А мы на поезде поедем, да? А он длинный? А можно я сам на руль подержусь? Ну хоть чуть-чуть! Одной рукой!

Александр не оборачивается. Только чуть наклоняет голову, слушая, и отвечает короткими, рублеными фразами - ровно, спокойно, по-военному. «Скоро. Длинный. Нет, нельзя». И при этом время от времени протягивает назад большую ладонь, кладёт сыну на колено, удерживает на месте, не отталкивает. Уголками губ чуть улыбается, когда Максим снова что-то тараторит, а я вижу, как эта улыбка дёргается, не может удержаться на лице, как нашивка, пришитая на живую нитку.

Максим не понимает, что происходит. Для него это просто поездка. Приключение. Повод ёрзать на жёстком сиденье и ловить ладонью снежинки в щель, которые тут же исчезают, оставляя на пальцах холодную влагу. Он тянется к отцу, ищет в нём привычную опору, и Александр, каким бы чужим он ни казался мне сейчас, сына не отталкивает. Для сына - не чужой. Для сына - всё тот же.

Я смотрю на них.

На мужа - сдержанного, почти каменного, прямого за рулём, как часовой на посту. На сына - живого, искреннего, тёплого, не ведающего о том, что через час его мир треснет пополам. И мне хочется одновременно закричать, заплакать, схватить Максима в охапку и убежать - туда, где нет ни вокзалов, ни прощаний, ни холодных взглядов. Куда-нибудь назад, в ту фотографию на кружке, где мы молодые и счастливые и не знаем, что бывает - вот так.

Но я сижу неподвижно. Позволяю снежинкам падать на колени и таять. И понимаю вдруг, с пугающей ясностью, что не знаю, чего хочу больше: чтобы эта дорога кончилась, или чтобы она не кончалась никогда.

УАЗик катится вперёд, подминая под колёса снежную кашу. Рессоры скрипят, толчки на ухабах отзываются внутри тупой, ноющей болью, не в теле, а где-то глубже, там, где тело кончается и начинается что-то, чему я не знаю названия. Дорога тянется сквозь чёрный лес, и деревья стоят по обочинам, как немые свидетели, облепленные снегом, и мне кажется, что мы единственные живые люди на этой земле.

А потом лес расступается, и впереди, в серой мути, проступает город.

***

Вокзал маленький, провинциальный, из тех, что стоят в каждом гарнизонном городке, - одноэтажный, приземистый, с облупившейся жёлтой штукатуркой и навесом над перроном, с которого свисают мутные сосульки. Лавочки деревянные, побитые морозом. На фасаде - часы с треснувшим стеклом, одна стрелка отстаёт.

Людей немного. Несколько фигур на перроне - бабка в пуховом платке, мужик с рюкзаком, солдат-срочник, жмущийся к стене, и все будто приглушённые, нерезкие, как в расфокусе.

Мир вокруг меня подёрнут мутной плёнкой, словно я смотрю сквозь грязное стекло.

Громкоговоритель хрипит.

Объявление - гулкое, искажённое, как из-под воды: «Поезд номер сто сорок три Москва… прибытие на первый путь…». Слова распадаются, путаются, тонут в шипении, и я разбираю только «Москва», как приговор, вынесенный механическим голосом.