Мороз минус двадцать два, ветер гонит позёмку по бетонным плитам, и весь этот ледяной ад - лишь декорация, на фоне которой она стоит, словно сошла с обложки. Чёрная шляпа с широкими полями бросает тень на верхнюю половину лица, прячет глаза - и от этого всё внимание стекает вниз, к губам. Спелая вишня. Влажный, чуть приоткрытый рот, в котором - и сладость, и кислинка, и обещание чего-то, от чего сводит скулы.

Выдыхаю. Облако пара на секунду повисает между нами - призрачная завеса, которую тут же разрывает ветер.

- Я вас провожу, Алла Фёдоровна. Полигон - не место для посторонних.

- Я не посторонняя, Александр Сергеевич.

Улыбается. Но это не улыбка. Это оскал хищницы, которая знает, зачем пришла. Знает, чего хочет. И, что страшнее, - знает, что получит.

- Я приехала по вызову вашего генерала. Несколько машин вышли из строя. Электроника систем наведения - мой профиль, если вы забыли.

Не забыл.

- Как прекрасно, - усмехаюсь. Одними губами. Чувствую, как что-то сдвигается внутри - щелчок, поворот ключа в замке, который я считал заваренным намертво. - Пойдём, Алла Фёдоровна. Расскажешь подробнее.

Перехожу на «ты» - и она это замечает. Уголок вишнёвых губ дрогнул - еле заметно, но я ловлю эту дрожь, как снайпер ловит движение в прицеле.

Идём по бетонке. Хрустит под подошвами промёрзший гравий. Молчим. Молчание - тоже разговор, и этот говорит слишком о многом.

***

- Саша, подожди! Забыла...

Голос - пуля в спину. Между лопаток. Навылет.

Останавливаюсь. Пять метров до моего подъезда.

Не оборачиваюсь - жду.

Слышу шаги: не стук каблуков, нет - шелест, скольжение, будто она не идёт, а плывёт. Как манекенщица по подиуму. Как хищница по саванне.

И вот она рядом.

Её рука - тонкая, уверенная - пробирается под расстёгнутый бушлат. Ложится на грудь, туда, где форменная рубашка пропиталась потом и пороховой гарью, и я чувствую её пальцы сквозь ткань, каждый по отдельности, как пять раскалённых точек на карте моего тела.

Не убираю руку. Накрываю её ладонь своей. Прижимаю - сильнее, ещё сильнее, - и чувствую, как под моими пальцами бьётся её пульс. Или мой. Уже не различить.

Морозный воздух вокруг нас пропитывается её духами: что-то тёплое, пряное, восточное - жасмин, амбра, мускус, и я делаю непростительное: наклоняюсь ближе.

Не к уху.

К ней.

Всей тяжестью своего тела, всем весом своей выдержки, которая трещит, как лёд на весенней реке.

Она целует меня.

Мягко. Точно. Как ставят подпись под приговором - одним движением, без исправлений.

Её губы - тёплые, вишнёвые - на вкус как то вино, которое мы пили. Она целует так, будто имеет на это право. Будто всегда имела. Будто полгода, разделившие Алабино и этот вечер, - не стена, а дверь, которую просто забыли запереть.

И я отвечаю. Не сразу. Секунда, может, две - последний рубеж обороны. Тело помнит раньше, чем разум успевает запретить.

- Корпус три, - шепчет она, отстраняясь. И её дыхание - тёплое, влажное - касается моей шеи, заползает под воротник, стекает вниз по позвоночнику. - Квартира сорок пять. Буду ждать.

Пауза. Секунда. Две.

Она отступает - медленно, не убирая руки, а соскальзывая пальцами по моей груди, по пуговицам, по ремню, как пианистка, снимающая руки с клавиш после последнего аккорда.

Уходит. Не оглядывается.

Я стою. Смотрю ей вслед. Ветер несёт позёмку, и её силуэт - чёрное пальто, чёрная шляпа, чёрные сапоги - растворяется в белом мареве, будто проявленный негатив, который медленно засвечивают.

Корпус три. Квартира сорок пять.

Адрес горит в голове, как координаты цели в прицеле.

Поднимаю глаза - машинально, рефлекторно, как поднимаешь взгляд на звук выстрела, и вижу.

Наше окно. Кухонное. Второй этаж. Свет за стеклом - тёплый, жёлтый, домашний. И на этом стекле - мутном от пара, покрытом мелкими каплями - пятно. Протёртое. Размером с ладонь. Будто кто-то только что провёл рукой по запотевшему стеклу, чтобы увидеть то, чего видеть не нужно было.

И в этом пятне - лицо.

На секунду. Может, меньше. Белое - такое белое, что не отличишь от снега на подоконнике. И глаза - я не вижу их отсюда, слишком далеко, слишком темно, - но чувствую. Как чувствуешь прицел на затылке. Как чувствуешь взгляд снайпера за мгновение до выстрела.

Лида.

Лицо исчезает. Пятно на стекле медленно затягивается новой испариной - будто окно само, торопливо, по-воровски заклеивает свидетельство.

Но я уже знаю.

Стою. Снег ложится на плечи, на шапку, на руки, которые минуту назад держали чужую ладонь. Фонарь качается на ветру, бросая оранжевые пятна на сугробы - то высветит меня, то спрячет в тень, будто не может решить: показать или скрыть.

Внутри - тишина.

Не та тишина, что бывает в пустой комнате. Другая. Тишина заглохшего двигателя. Тишина, в которой ты точно знаешь: система дала сбой, и перезагрузки не будет.

Корпус три. Квартира сорок пять.

Адрес всё ещё горит.

Но теперь рядом с ним - другой. Второй этаж. Наша кухня. Протёртое пятно на запотевшем стекле.