Александр идёт впереди. Несёт оба чемодана - по одному в каждой руке, легко, будто пустые, хотя в них вся моя жизнь. Бушлат расстёгнут, полы хлопают на ветру. Он не оборачивается. Шагает размеренно, по-военному, как на плацу - левой, левой, раз-два - и снег скрипит под его берцами, и этот скрип режет меня по нервам, потому что звучит спокойно. Обыденно.

Как будто он провожает кого-то чужого.

Я веду Максима за руку. Его варежка в моей ладони - маленькая, мокрая, горячая, он подпрыгивает на ходу, пытается поймать снежинки ртом, запрокидывая голову.

Поезд уже стоит. Зелёные бока в разводах грязного снега, жёлтые окна, из которых сочится тёплый свет. Пахнет углём, мазутом, мокрым металлом. Рельсы гудят низким, утробным гулом, будто что-то огромное дышит под землёй.

Александр ставит чемоданы у вагона. На перрон, в серую кашу.

Потом наклоняется, поднимает Максима на руки - одним движением, легко, привычно, и прижимает к себе. Крепко. Губами утыкается сыну в щёку, в шапку, в шею - быстро, жадно, будто пытается запомнить запах, тепло, всё сразу, за один вдох. Максим хохочет, обхватывает отца за шею.

- Деньги на карте, - произносит Александр глухо, не глядя на меня. - Не переживай. Переводить буду каждый месяц.

- Я не переживаю, - отрезаю.

Голос звучит твёрже, чем я ожидала. Как чужой. Это хорошо. Пусть будет чужой.

Проводница выходит из тамбура - полная женщина в форменной куртке, с красным обветренным лицом. Я протягиваю паспорт, свидетельство о рождении сына. Она смотрит, сверяет, кивает, отступает внутрь. Обычное движение. Штамп на бумаге. Разрешение на отъезд. Всё просто.

Александр спускает Максима на перрон. Ставит аккуратно, поправляет шапку, застёгивает верхнюю пуговицу на куртке. Пальцы - те самые, что дрожали в машине - сейчас не дрожат.

- Пап, а ты когда приедешь?

Муж опускается на корточки. Медленно, тяжело - так, будто у него вместо коленей, ржавые петли. Теперь его лицо вровень с лицом сына. И я вижу, как что-то блестит в его глазах. Влажное. Быстрое. Но ветер задувает снег в лицо, и я уже не знаю - слёзы это или просто талая вода.

- Скоро, сын. - Голос ровный. Без трещин. - Слушай маму.

Его огромная рука тянется к голове Максима, находит синий помпон и теребит - осторожно, ласково, так, будто это самое хрупкое, что он когда-либо держал в жизни.

Секунда. Две. Три.

Потом он встаёт. Разгибается. Подбирает чемоданы и поднимает их в тамбур - ступенька скрежещет под весом. Ставит внутри, у стенки.

Разворачивается.

И идёт к машине.

Не оборачиваясь.

Шаги - ровные, размеренные, как метроном. Снег ложится ему на плечи и не тает. И с каждым его шагом расстояние между нами растёт - метр, два, пять, я чувствую, как что-то натягивается внутри меня, тонкое, прозрачное, как леска, на которую нанизаны все наши годы.

Я беру Максима за руку.

- Пойдём, родной.

Но он выдёргивает руку. Резко. Как будто я его обожгла.

- Папа!

Голос тонкий, звонкий, детский - пронзает перрон насквозь, как игла.

- Папа!!

И он бежит. Маленький, в синей куртке, в съехавшей набок шапке, по мокрому серому перрону, от меня к нему. Варежки на резинках бьются о бока. Ботинки стучат по бетону быстро, отчаянно, как пульс.

Александр оборачивается.

И впервые за всё утро его лицо ломается. Целиком. Как лёд на реке, когда по нему пошла трещина, и уже не остановить. Он раскидывает руки - широко, как крылья, и опускается на одно колено прямо в снежную кашу, и Максим врезается в него на полном ходу, и обхватывает за шею, и утыкается лицом в шинель.

Я стою. Смотрю на них.

И не успеваю произнести ни слова.

Взрыв.

Белая вспышка - такая яркая, что мир на секунду выворачивается наизнанку, становится негативом самого себя: чёрный снег, белое небо, силуэты - обугленные контуры без лиц. Звук приходит следом - не звук даже, а удар, от которого лопается мир.

Перрон вздыбливается. Стёкла вокзала - все разом, одним хрустальным вздохом, вылетают наружу, и осколки зависают на мгновение в воздухе, а потом падают дождём, медленным, беспощадным.

Скрежет металла. Вагон - тот самый, зелёный, с жёлтыми окнами - дёргается на рельсах, будто его кто-то толкнул в бок, и крыша вминается внутрь, и из-под колёс выбивает сноп искр, оранжевых, слепящих.

Чёрный дым.

Он поднимается столбом - густой, жирный, маслянистый, и накрывает всё: перрон, людей, небо.

Истошные крики.

И вдруг тишина…