И я стою между ними. Между двумя координатами. Между двумя жизнями. Между человеком, которым был, и тем, кем стал тридцать секунд назад, когда не отстранился, когда ответил, когда накрыл её ладонь своей, а потом поднял глаза и увидел.

Снег скрипит под берцами.

Я иду…

Глава 3.

Глава 3.

Лида.

Металлический щелчок замка звучит как затвор пистолета.

Тихий. Точный. Необратимый.

Я сижу на кухне - за маленьким столом, который здесь, в этой служебной квартире, притворяется продолжением подоконника. Шесть квадратных метров. Линолеум цвета больничного коридора. Кран, который капает третий месяц, и никто не чинит, потому что в этом доме всё временное. Всё - кроме того, что сейчас происходит внутри меня.

Мой мир раскололся.

Не пополам - нет, это было бы слишком милосердно. Он раскололся так, как раскалывается лобовое стекло от одного удара камня: трещины - во все стороны, мелкие, ветвистые, и сквозь каждую видно небо, но уже изломанное, уже чужое.

Внутри всё пылает. Словно кто-то разложил костёр прямо в грудной клетке, подбросил сухих поленьев и ушёл, оставив меня гореть. Но самое невыносимое - не огонь.

А то, что я сижу.

Мирно. Сложив руки на столе. Ладонь на ладонь - так складывают руки примерные ученицы, ожидая оценку. Вот что самое тяжёлое. Потому что нутро моё кричит навзрыд - беззвучно, утробно, так кричат раненые животные, которых не слышит никто. Хочется лезть на стену, впиваясь ногтями в штукатурку. Хочется вцепиться в это лицо - то самое, которое минуту назад целовали чужие губы. Хочется кричать - не словами, а воем, и бить посуду, швырять эти казённые тарелки с трещинами - чтобы они наконец разлетелись до конца, как и всё остальное.

И только одного я точно не хочу. Сидеть спокойно.

Но я сижу.

И если когда-нибудь - через год, через десять лет, через целую жизнь - кто-нибудь спросит меня, что было самым сложным, я отвечу не раздумывая: держать себя в руках. Носить холодную маску на лице, когда внутри всё разрывается на кровавые, дымящиеся части.

- Лида.

Глухой низкий голос раздаётся из дверного проёма. Не вопрос. Не оклик. Констатация. Словно он удостоверяется, что я всё ещё здесь, как удостоверяются, что мишень на месте, прежде чем открыть огонь.

По спине пробегает холод. Но не оттого, что он принёс с собой мороз с улицы - февральский, колкий, пахнущий железом и снегом.

Нет.

Оттого, как звучит «Лида». Равнодушно. С камнем на последней букве. Как падает крышка на гроб - тяжело и окончательно.

- Садись.

Мой голос ровный, как натянутая струна. Ещё чуть-чуть, и лопнет. Но я держусь. Пальцы под столом сжимаются так, что белеют костяшки, но он этого не видит. И не увидит.

Он садится напротив.

И в нос ударяет запах. Улица - да, мороз, табачный дым от КПП, пот под бушлатом. Но под этим - что-то ещё. Что-то незнакомое, тёплое, чуть сладковатое. И я знаю, знаю - что это. Запах чужой женщины. Из другого мира.

Александр смотрит прямо. Его серо-голубые глаза кажутся пустыми, как тот хрусталь, что нам подарили на свадьбу десять лет назад. Красивый. Прозрачный. Абсолютно полый внутри. Мы так и не распаковали его до конца - он стоял в коробке при каждом переезде, кочуя из города в город, ненужный и неразбитый.

И вот сейчас, именно сейчас, я понимаю, что это страшнее всего. Не ярость. Не крик. Не удар.

Пустота. Равнодушие. Тишина.

- Кто она?

Надлом - на последнем слоге. Струна не выдерживает. Слишком туго затянул гитарист. И этот гитарист, с каменным лицом, с расстёгнутым воротом форменной рубашки, сидит напротив меня и даже не моргает.

Он не вздрагивает. Не отводит взгляд. Спокойно застёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Будто поправляет форму перед построением. Будто сейчас не его жена сидит перед ним с горящими глазами, а комиссия из штаба округа.

- Инженер с завода.

Отвечает просто. Чудовищно просто - для человека, у которого сейчас рушится жизнь. Или не рушится. Может, в том и дело. Может, у него ничего не рушится, и от этого мне ещё больнее.

- Она сопровождала партию техники. Я ездил в командировку в октябре. Было один раз. Это не важно.

Чеканит. Слово за словом, как зачитывает приказ. Параграф первый: инженер. Параграф второй: командировка. Параграф третий: однократно. Параграф четвёртый: не имеет значения.

Выстрел. В упор. С расстояния вытянутой руки.

Он не юлит. Не путается в словах. Не прячет глаза. Не оправдывается - оправдание хотя бы предполагает вину, а вина предполагает боль, а боль предполагает, что тебе не всё равно. Он просто оповещает. Ставит в известность. Было. Один раз. Ничего. Не значит.

- Ты… ты изменил мне?

Голос - не мой. Чей-то чужой, тонкий, надтреснутый, голос женщины, которой я не хочу быть. Но я - она. Прямо сейчас - она.

Он встаёт. Бушлат соскальзывает со спинки стула и падает на пол - тяжело.