Что там ответил классной Томашевский, я уже не слышал. Меня просто вырубило от такой новости. Она в больнице? С пневмонией? Это ведь наверняка из-за того, что я ее толкнул в ледяную воду.

До конца урока сидел как на иголках. Потом ушел за школу, где тихо и никто не мешает, набрал ее. Но абонент был недоступен…

***

Габер не появлялась в школе целых три недели. Первые дни я чуть с ума не сошел – в интернете начитался всякого про пневмонию. Боялся потом за нее, за Габер. И не спросишь ни у кого, как она. Мог только прислушиваться на переменах к Томашевскому. Но он почти ничего не рассказывал и, по ходу, сам мало что знал. Только раз сказал Головину, что навестить ее нельзя, потому что посещения там запрещены.

Неделю назад подслушал, что ее выписали. И прямо камень с души упал. Только в школу она почему-то все равно не ходила.

Про историю с кладбищем постепенно все забыли и про нее уже не болтали. И сама Варька после той нашей ссоры о Габер больше не заикалась.

Я тоже как-то успокоился. Или, может, рутина закрутила. Почти на каждом уроке нас долбили тестами – готовили к ЕГЭ. На секции тренер жилы тянул. На работе тоже хоть разорвись. Не до рефлексий, короче.

Перед уроками мы с пацанами, по обыкновению, стояли на крыльце. Стас Дацко в лицах рассказывал, как ездил накануне на отцовской тачке и где-то по дороге встрял. Я хотел его о чем-то спросить, случайно бросил взгляд за его спину, в сторону школьных ворот, и вдруг увидел Габер…

61

Ева

Мать преобразилась. Не только внешне. Раньше она сидела сутками и тупила перед телевизором или слонялась по квартире, изнемогая от скуки. Ну или ныла и жаловалась. А сейчас радостно порхала… когда была дома. А домой она приходила только на ночь. Потом спала до обеда, час сидела в ванной – наводила красоту и снова бежала на работу. Как на праздник.

С тетей Ниной они по-прежнему ругались, но теперь мать с ней разговаривала свысока и даже как-то нагловато.

Это было на третий день после выписки. Мать собиралась на работу, и я обратила внимание, что у нее новая блузка, новый брючный костюм, сумочка тоже новая. И еще в больнице я заметила на ней туфли, которых раньше не было. Хотела спросить, откуда все это добро, но тут тетя Нина позвала ее из кухни.

– У меня на карте триста рублей. Что есть будем? У меня зарплата пятнадцатого только.

– Я твое не ем, так что ко мне-то какие вопросы?

Когда мы только приехали, я ходила по магазинам сама. Потом решили, что удобнее питаться вскладчину, и я стала переводить тете Нине нашу часть. Но последний раз я переводила ей три недели назад, даже чуть больше, еще до того, как попала в больницу.

Я взяла телефон, хотела перевести сейчас, но, когда зашла в приложение банка, чуть инфаркт миокарда не словила. На счете почти ничего не осталось. Что это? Меня взломали? Или мать карту потеряла? Я скорее открыла историю покупок, и всё стало ясно…

Вот откуда были туфли, шмотки, сумочки! Пароль от моего телефона она не знала, но могла воспользоваться картой, а смс с кодом подтверждения видно и так, без пароля. И наверняка по этой же причине якобы не додумалась мне принести телефон в больницу вместе с передачкой.

Злая как черт я влетела на кухню.

– Ты! – наставила я на нее указательный палец. – Ты потратила все наши деньги! Спустила их себе на шмотки! Ты совсем с ума сошла! На что мы теперь жить будем?!

Мать испугалась – редко я бываю в таком гневе. Попятилась, хлопая глазами. Потом затараторила, оправдываясь.

– Евочка, не злись! Тебе вредно!

– Вредно?! – взвилась я. – Единственное, что тут вредно, это ты! Ты нас обокрала! У тебя нет ни мозгов, ни совести!

Мать обиделась.

– Как ты со мной разговариваешь?! Я – твоя мама! И почему это украла? Это такие же мои деньги, как и твои! Ты ведь и мои вещи продавала.

– Ты реально не понимаешь разницу? Ты тайком, пока меня нет, взяла мою карту и телефон. Набрала всякого шмотья. И все эти дни молчала! Это называется крысятничество!

Мать тут же кинулась в слезы.

– Ну вот! Дожила! Родная дочь меня крысой обозвала. А за что? За то, что я купила себе немного вещей, чтобы было в чем ходить на работу!

– Работу? Да какая это работа? На что мы теперь жить будем, общественный помощник? – я закашлялась. Причем так сильно, что не могла остановиться. Приступ согнул меня пополам, в глазах потемнело.

Тетя Нина быстро налила мне чай с молоком, поднесла к губам.

Когда я мало-мальски пришла в себя – матери уже и след простыл. Ничего, вечером продолжим.

– Не переживай, Ева, как-нибудь выкрутимся. Займу у девчонок на работе.

А мне со стыда хотелось сквозь пол провалиться.

***

В тот вечер мать домой не явилась. Написала только, что задерживается по работе, когда будет – неизвестно. Пришла только спустя два дня. Раскаяния – ноль. С победоносным видом положила на стол две пятитысячные купюры.

– Вот вам. Я заработала.

– Ух ты, добытчица, – усмехнулась тетя Нина.