Но тут я немного просчитался. Хотел истощить Пашу, а выдохся сам. Может, потому что не спал нихрена, да еще и после смены. В итоге Паша только покраснел и слегка запыхался. У меня же и тело, и голова стремительно тяжелели, а я начал терять концентрацию и подпустил его к себе.

Паша сделал выпад, но я ушел в сторону и ударил ногой в корпус. Раз-второй. Как об стену горох. Он даже не моргнул. Снова замах. Я отклонился, и его кулак лишь вскользь задел ухо. Он тут же опять наметил в голову, но я, пригнувшись, нырнул под удар, и на выходе вломил ему в челюсть. Крепко вломил ­– аж в запястье стрельнуло. Но этот лишь покачнулся, и глаза его налились кровью.

– Паша, ты что так долго с ним возишься? Ушатай уже его! – подначивал Головин со своего места.

Паша, как по команде, рванул на меня. А я только успевал уворачиваться от ударов.

– Паш, ты так до утра будешь танцевать?

Он бросился вперед, пытаясь взять меня в захват, но я плавно ушел в сторону, тут же развернулся и ударил ему под колено. Нога у него подогнулась, и пока Паша не поднялся, я начислил ему вдогонку по ребрам. Наконец он дрогнул.

– Как Ева? Отговорил ее идти к ментам? – услышал я и… пропустил удар в корпус. Меня тут же согнуло пополам. Паша в конце концов добрался до меня и давай мотылять во все стороны.

Головин с Булатовым заулюлюкали.

– Порви его!

– На колени его!

На колени он меня не поставил, но уложил физиономией в грязный холодный пол и придавил массой, тяжело сопя.

– Жаль, Ева не видит, – протянул Головин. – Ей бы понравилось.

– Так не проблема, – хохотнул Булатов. – Давайте снимем и покажем.

– Борь, снимай, – велел Головин.

– Да зачем? Может, не надо?

– Что?

– У меня телефон сел.

– Щас. Погоди. Паш, придержи его вот так, ага… Завтра все увидят…

«Ей бы понравилось». Одна фраза – и ярость вскипела, с новой силой обожгла грудь, ударила в голову. Я стиснул зубы: ненавижу! Ни к кому такой ненависти не испытывал, как к ней. А сейчас – особенно.

Годзилла тоже отвлекся на их разговор, потому что я почувствовал ослабление. И что есть сил дернулся вверх. Паша кувырком слетел с меня. И тут же получил ногой в бочину.

Я исступленно бил его, а он даже не пытался встать, только закрывал голову. Потом все же поднялся. Шатаясь, с разбитым лицом, медленно двинулся на меня. А у меня словно второе дыхание открылось. Я принял стойку.

Но тут Головин подал голос:

– На сегодня хватит!

36

Максим

Головинская компашка живо свалила. Пацаны уже более-менее пришли в себя. А там и Мутный нарисовался. Шел, заметно припадая на правую ногу. Я не успел его спросить, где он прятался, как этот тут же начал скулить:

– Там какая-то труба, сука, торчала… капец… думал, вообще ногу сломал… встать не мог…

– Ссыкло ты, Мутный, – пытаясь хоть немного очистить грязь с одежды, процедил Костян Калугин. – Кинул нас… Нога у него. Гуню вон подпалили…

– Да че сразу ссыкло? – возмутился Мутный. – Если б кинул, домой бы пошел. А я вообще-то за Максом ездил. Если б я Макса не привез, что бы щас с вами было? Спасибо бы сказал…

– Я и скажу. Только Максу. А ты – ссыкло.

– За базар щас ответишь, – подался к нему Мутный.

– Всё, заткнитесь оба, – мало-мальски отряхнувшись, пресек их я. – Домой меня вези.

– Конечно. Пошли, – подхватился Мутный.

– А мы как будем выгребать? – спросили пацаны.

– Как сюда притащились, так и обратно выгребайте, – сорвал я злость на пацанов. Да потому что все они хороши.

Мутный довез меня до дома. Попытался что-то задвинуть про Головина и Бербери, но я его послал. Хватит с меня.

Утром проснулся с таким ощущением, будто меня переехало поездом. Ломило всё. А в зеркало вообще зря посмотрел – даже синяк сверху никогда таким красавчиком не был.

Плюнул на школу и завалился спать дальше. Проспал до обеда и то встал лишь потому, что надо было ехать за лекарством для ба. Погуглил, сколько оно стоит, и припух.

Нацепив темные очки и надвинув капюшон поглубже, я потащился в пиццерию клянчить у менеджера аванс. Тот дал, но так, будто свои кровные от сердца оторвал. Да пофиг, в принципе. Деньги есть и ладно.

Купил в аптеке этот золотой препарат и оттуда поехал в больницу. Передал всё врачу, но к ба заходить уж не стал. С таким портретом к ней показываться нельзя, иначе ей никакие лекарства уже не помогут.

Хорошо, что на следующий день – выходные. Думал, отлежусь как раз, оклемаюсь. А вечером ко мне пришла Варька Рукавишникова. После того случая с Головиным она теперь за мной хвостом ходит.

Вообще, мы с ней дружим чуть ли не с детского сада, как и с Мутным. Раньше они жили в нашем дворе, в таком же двухэтажном доме напротив.

Мать Мутного частенько оставляла его у нас на ночь, когда работала в ночную смену – она медсестра. А когда ба бывало плохо, она помогала ее выхаживать, уколы делала. Ну а Варькина мать подкармливала всех – она заведующая заводской столовой.

Потом их дом признали аварийным и расселили. Варька плакала, когда они переезжали, хотя от ее нового дома до нас – десять минут неспешным шагом.