– Спроси ты, я здесь постою, – попросила мать. Она вообще выглядела какой-то напряженной. Я такой ее и не видела никогда.

Я подошла к уборщице.

– Простите, не подскажете, как отсюда добраться до Зарядья?

Она выпрямилась, сдула с лица выбившуюся седую прядь.

– Так это… автобус ходит почти каждый час до Зарядья. Седьмой номер. На привокзальной площади остановка. Выходите в город и увидите.

– Спасибо.

Я отошла на пару шагов, но вернулась.

– А скажите, пожалуйста, вы не знаете Нину Славко? Раньше была Переверзева.

– Чего ж не знаю? Знаю, конечно, Нинку-то. Парикмахерша. Кто ж ее не знает?

– А она никуда не переезжала? Так и живет в Зарядье, переулок Советский?

– Ну да. А куда ей переезжать? А тебе она, что ли, нужна? Родственница, что ли?

– Типа того. Она – моя тетя.

– Тетя? – спросила уборщица так, словно я какую-то ерунду сморозила.

Я вернулась к матери, которая делала вид, что разглядывает табло с расписанием поездов.

– Все в порядке, на месте твоя сестра. Живет по старому адресу, никуда не переезжала, – сообщила я ей.

Мать на это лишь нервно кивнула.

– Доберемся туда на автобусе. Пошли.

Она молча подхватила чемодан и потрусила за мной, не глядя на уборщицу.

Зато та про свою швабру забыла – уставилась на мать так, словно привидение увидела. И пока мы шли, глаз с нее не сводила.

– Ты ее знаешь? Помнишь ее? – спросила я.

– Нет.

– А она тебя как будто узнала.

– Она тебе что-то сказала про меня?

– Да нет. Но почему она на тебя так смотрела?

– Понятия не имею, – дернула она плечом.

Мы с матерью потащились через всю площадь к горстке теток, жавшихся под куцым навесом, рассудив, что они тоже ждут автобус. Так и оказалось.

– Отсюда идет автобус до Зарядья? – уточнила я.

– Да.

– А давно ждете?

– Да уж минут двадцать, наверное, – ответила самая старая, в платке и с тросточкой.

– Да, где-то так, – подтвердила другая. Тоже глубоко запенсионного возраста, с фиолетовой сединой. – Скоро должен подойти.

– Ой, да он вообще не соблюдает расписание, паршивец. Ходит, как в голову взбредет, – махнула рукой женщина лет сорока с копной ярко-рыжих мелких кудряшек. – Вечно из-за него опаздываю.

Еще одна бабка, не очень старая, но толстая, с обветренным лицом и в бесформенном коричневом плаще, ничего не говорила, но пялилась на нас так, будто подозревала в чем-то нехорошем.

Меня обсмотрела с головы до ног, затем, прищурившись, уставилась на мать. Будто тоже ее узнала. Хотя мать встала к ним спиной и не поворачивалась.

Мне казалось, она вот-вот скажет что-нибудь недоброе. Но толстуха наклонилась к рыжей. Несколько секунд они перешептывались и явно о нас. Потому что рыжая тоже стала поглядывать в нашу сторону.

– А вы к кому-то приехали? – спросила рыжая.

Мать не отозвалась и даже не пошелохнулась.

– У нас тут родственники, – ответила я за нее.

– В Зарядье?

– Да.

– А кто у вас там? – не унимались любопытные бабки.

Толстуха, между тем, неотрывно следила за нами. Прямо-таки буравила.

Мне очень хотелось спросить ее, с чего она так уставилась. Но тут бабка сама подала голос:

– Уж не к Нинке ли?

Я посмотрела на мать, но она стояла как соляной столб и делала вид, что ничего не слышит.

– А в чем дело?

Но бабка на меня больше не смотрела. Она вперилась своим острым взглядом в спину матери.

– Анька, ты, что ли? Анька Переверзева?

Мать не отзывалась, но я видела, что она аж окаменела вся. Рыжая не поленилась, выскочила из-под навеса и обошла мать. Встала перед ней и тут же скривила в ухмылке алый накрашенный рот.

– Точно! Анька! Марь Иванна, у вас не глаз, а рентген. А ты чего молчишь-то, а, одноклассница?

10

Эта рыжая тётка – её одноклассница? Нет, я понимаю, что мать хорошо выглядит и на свои тридцать шесть никак не тянет. Она и среди родителей в моем классе была всех моложе. Но все равно с трудом верилось, что эта тётка – ее ровесница.

Что ж, мать могла потешить свое самолюбие.

Но она не отвечала. Стояла как столб и хранила напряженное молчание. Однако тётка не унималась.

– Каким это ветром тебя к нам занесло? Ты ж, говорят, теперь москвичкой стала. Чего у нас тут забыла? – она легонько пнула носком сапога чемодан матери.

Я от такой наглости аж опешила, а мать продолжала стоять истуканом.

– Что, Анька, нечего сказать? – придвинувшись почти вплотную, тетка заглядывала ей в лицо. Мать, хоть и была на голову ее выше, но вся как будто сжалась под натиском рыжей. – А когда-то была такая говорливая. Столько всего наболтала… Что ж ты сейчас язык в ж*** засунула?

– Неля, успокойся, – попросила старушка с фиолетовыми волосами, но рыжая и не подумала умолкнуть. Наоборот, только распалялась.