Антипыч подошел к столу, достал белоснежный платочек и благоговейно развернул его.

— Покорнейше прошу простить за беспокойство. Улика-с. Пуля злодейская. Знаю, что здесь у вас, господа, глаз — алмаз. Не соблаговолите ли взглянуть? Очень уж нужно татя одного изловить.

Офицер кивнул на бородатого мастера в кожаном фартуке, что возился у верстака.

— Это к Андрияну Константиновичу. Он у нас по железу главный.

Мастер, колоритный мужчина со сдвинутой на лоб лупой, оторвался от разборки какого-то пистолета. Вытер черные от масла руки ветошью.

— Ну-с, что тут у вас? — прогудел он басом.

Антипыч пододвинул платок. Мастер нацепил лупу, взял пинцетом сплющенный кусок свинца. Повертел под лампой, хмыкнул.

— Стреляная, деформированная... — бормотал он. — Калибр...

Он приложил штангенциркуль.

— Трудно измерить такую исковерканную пулю. Но вернее всего - четыре и две десятых линии. Английский или бельгийский Бульдог, судя по всему. Дешевая поделка.

Антипыч едва сдержал вздох разочарования.

— Бульдог? Экая невидаль. Их же пол-Петербурга в карманах таскает. Нельзя ли определить точнее?

— Таскает-то таскает, — согласился Андриян Константинович, поднимая палец вверх. — Но этот экземпляр — особенный. Извольте взглянуть, голубчик.

Антипыч послушно склонился к лупе.

— Видите этот срез сбоку? Серповидный такой, будто ножом снято?

— Вижу-с. Знатная зазубрина.

— Это, сударь мой, след от того, что пуля при выстреле цепляет за край ствола. Несоосность каморы барабана и ствола.

— И что сие значит? — не понял Антипыч.

— А то и значит, что револьвер, из которого палили — редкостная дрянь! — с профессиональным презрением отчеканил мастер. — Механизм разболтан, барабан люфтит, фиксатор стерт. Оттого и бреет пули при каждом выстреле.

Оружейник снял лупу и посмотрел на околоточного.

— Такое бритье свинца оставляет характерные следы и в стволе, и на пуле. Ищите, уважаемый, старый, убитый револьвер крупного калибра, который наверняка через раз дает осечки. Такую примету любой скупщик краденого запомнит, если ему этот хлам приносили. Или оружейник, если пытались чинить.

Лицо Антипыча расплылось в улыбке. Это была зацепка.

— Премного благодарен, Андриян Константинович! Век за вас молиться буду! И за здоровье Ивана Дмитриевича, конечно!

Он бережно спрятал пулю.

Теперь он знал, что искать. Не просто Бульдог, а кривой, бреющий ствол. С такой приметой можно и Сенную, и Апрашку перетрясти.

Щелкнув каблуками, Антипыч поспешил к выходу, чувствуя, как охотничий азарт разгоняет кровь.

Глава 9

Глава 9

Луна так и не соизволила показаться, спрятавшись за плотной пеленой туч. Дождя, к нашему счастью, не было, но с Невы дул пронизывающий, злой ветер.

Мы двигались молча, нагруженные веревками, пустыми мешками и инструментом, стараясь держаться теней.

Большая Морская улица встретила нас недружелюбно. Это был центр, сердце богатого Петербурга, которое не желало засыпать даже в столь поздний час.

Мы залегли за углом, осторожно выглядывая из-за водосточной трубы.

Парадный фасад магазина Фокина сиял от света стоящих рядом газовых фонарей. Но хуже всего было другое. В соседнем доме, где располагалась то ли ресторация, то ли какой-то клуб, бурлила жизнь. К ярко освещенному подъезду то и дело подкатывали пролетки, высаживая или забирая подгулявших господ. Вдоль тротуара выстроилась целая вереница экипажей. Кучера дремали на козлах, курили, сбившись в кучку, и громко травили байки.

— Вот же козлы... — вполголоса выматерился я, чувствуя, как от досады сводит скулы. — Сами не спят и людям работать не дают. Ну какой тут, к черту, взлом?

— Истинно, Сень! — горячо зашептал Яська, смешно коверкая матерные слова. — Сидят, зенки вылупили, сукины дети. Никакого увазения к сузому тлуду!

Я жестом велел ему заткнуться.

— Шмыга, — тронул я за плечо нашего разведчика. — Дуй к подворотне. Глянь, можно ли через двор зайти. Только тенью, чтоб ни одна лошадь не всхрапнула.

Тот кивнул и растворился в тумане. Вернулся он минут через пять, тяжело дыша.

— Глухо, Сень. Там решетка кованая во всю арку и замок пудовый. Просто так не просочиться.

Ситуация складывалась паршивая. С фасада — свет и кучера. С тыла — решетка.

Я еще раз внимательно осмотрел здание. В Петербурге дома часто лепят вплотную друг к другу, брандмауэр к брандмауэру, но здесь архитектура была чуть иной. Между оружейным магазином и соседним жилым домом имелся узкий, метра в полтора, темный проулок — эдакая щель, куда даже днем свет толком не проникал. И на боковой стене фокинского магазина угадывались окна.

— Идем в проход, — скомандовал я. — Там темень, с улицы не видать.

Мы гуськом, прижимаясь к сырому кирпичу, скользнули в боковой проулок. Здесь ветер завывал, зато тьма стояла абсолютная.