Антипыч молча полез за пазуху и выставил на стол свой главный аргумент — пузатую бутылку настоящей кизлярки. Густая, крепкая виноградная водка блеснула в свете лампы, обещая райское наслаждение.

Глаза Егора Игнатьевича алчно блеснули. Он сглотнул слюну.

— Прошерстить бы надо твоих охламонов, Игнатьич. Ради общего, так сказать, спокойствия, — мягко намекнул Антипыч, придвигая бутылку поближе к самовару.

Хозяин Апрашки вальяжно, с достоинством поднялся из-за стола, нахлобучивая на лысину форменную фуражку.

— Ну, коли так... Дело нехитрое. У нас тут три хмыря есть, что порой железом балуют. Отчего бы и не сейчас? Пройдемте со мной, Никифор Антипыч.

Глухой ряд старьевщиков на Апраксином дворе встретил их привычной вонью нафталина, старой кожи и гнилого дерева. Два околоточных шли вдоль лавок по-хозяйски, широким шагом. При их появлении торгаши суетливо замолкали, сдергивали шапки и старались вжаться в горы своего барахла, чтобы не отсвечивать.

Подошли к первой точке. Из-за груды ржавых замков выглянул древний дед с бельмом на левом глазу

— Еропий Фомич. Жив еще, курилка? — рявкнул Егор Игнатьевич, нависая над прилавком. — Тебя уж на погосте прогулы ставят, заждались поди!

— Живем помаленьку, ваше благородие... — зашамкал дед, крестясь дрожащей рукой.

— Стволами балуешь? Бельгийскими?

— Окститесь, батюшка! — Дед замотал головой так, что едва не слетела шапка. — Одни скобяные изделия! Петли, гвоздики...

— Ну, смотри у меня! — пригрозил кулаком Егор Игнатьевич и пошел дальше. Дед не врал, чуйка у полицейского работала отменно.

У соседней лавки щербатый продавец, торговавший втихую старыми шпилечными «Лефоше», при виде мундиров попытался бочком слиться с толпой, но был остановлен грозным окриком:

— А ну стой, гнида!

Щербатый замер, натянув заискивающую улыбку.

— Бросил я это дело, Егор Игнатьич! Ей-богу, как перед духом святым, бросил!

— Ну, это ты врешь, — философски констатировал околоточный, глядя сквозь него. — Но мне сейчас не до твоих пугачей.

И они двинулись к крайней, самой темной лавке. Лавочник, нервно перетирая в руках тряпку, начал растерянно лепетать:

— А... а хозяина нету-с. Человечка нужного нет, отошел чайку попить...

Егор Игнатьевич даже не стал его слушать. Он молча, с грацией носорога, завалился за прилавок, разворотил кучу старых ватников и за шкирку вытащил на свет божий мелкого, мрачного мужичка.

Тот болтался в кулаке полицейского, как нашкодивший котенок.

— Ты чего, в прятки играть вздумал?! — рыкнул Егор Игнатьевич, тряхнув его так, что у торгаша клацнули зубы.

— Не виноват я, ваше благородие! Не при делах! — завизжал продавец, суча ножками и пытаясь вывернуться. Глаза его бегали.

Околоточные переглянулись.

Егор Игнатьевич наклонился к самому лицу мужичка, обдав его запахом чая и перегара, и пошел с козырей. Блеф был поистине гениальным:

— Тот револьвер, что ты намедни продал, гнида... Его ж нигилисты купили! На жизнь самого государя императора покушение делать мыслили! Да только ствол твой дрянной оказался, в руках у злодея и разорвался!

Мужичок побледнел как полотно. Государственное преступление. Покушение. Это не Сибирь, это петля.

— Вот мы остальных террористов подельников и ищем! — добил его Егор Игнатьевич, многозначительно сверкнув глазами. — Понимаешь?

— Ей-богу, ваше благородие! Не знал я! — заскулил он, вцепившись в рукав шинели. — Я политику не трогаю! Покупал шкет какой-то, сопляк! Рожу не помню, темно было!

Егор Игнатьевич встряхнул его с удвоенной силой:

— Да кто ж его подводил-то к тебе, дурья башка?! Не сам же шкет тебя нашел!

Лавочник, задыхаясь от страха, сдал связного с потрохами:

— Да есть тут один... Мальчонка кудрявый, вертлявый. Бяшкой кличут! Он у рядов крутится, помогает сбывать, он этого пацана и привел!

Околоточные многозначительно переглянулись. Ниточка потянулась. Оборванная связь восстанавливалась прямо на глазах.

Егор Игнатьевич разжал кулак, брезгливо отряхнул перчатку и рявкнул, указав пальцем вглубь Апраксина двора:

— Веди!