Лестница, широкая в нижнем пролете, к верхнему сужалась. Слева — у портрета длиннобородого боярина — зияла глубокая темная ниша.

Анна Францевна шла рядом, ровно, не глядя на меня. Подбородок чуть приподнят, шаг размеренный — она поднималась по этой лестнице, наверное, в сотый раз за свою жизнь. Я постарался подстроиться под ее темп.

На середине пролета она едва заметно наклонила голову ко мне. Не поворачивая лица.

— Не зевайте по сторонам.

Мы поднялись.

Аванзал открылся разом — широкий, длинный, залитый светом.

Под потолком висела хрустальная люстра — огромная, в три яруса, с электрическими лампами в виде свечей. По стенам в массивных канделябрах все-таки горели настоящие восковые свечи — по три–четыре штуки в каждом. Свет у них был желтый, теплый, тревожный, а от электричества — белый, плоский. Они смешивались, и от этого казалось, что в воздухе плавает легкая муть.

Воздух здесь был даже гуще, чем в холле. Дышать стало совсем тяжело.

Гул сотен голосов обволакивал, как пуховое одеяло. Откуда-то из соседнего зала долетал звон хрусталя и сухое стрекотание скрипок. Шорох шелковых платьев, легкий стук где-то у дальней стены, чей-то короткий смех — холеный, с придыханием.

У входа в большой зал стоял мажордом.

Высокий, узколицый, с напомаженными до блеска волосами и тонкими усиками. Во фраке — но фрак у него был с длинными фалдами, по старой моде, не как у гостей. Под мышкой он сжимал серебряный поднос с карточками гостей. Принимал по одной.

Анна Францевна протянула свою карточку.

Мажордом взял ее двумя пальцами, едва коснулся. Окинул нас взглядом — ровно, профессионально, без всякого выражения. Перевел глаза на карточку. Развернулся к залу.

И отчеканил, не повышая голоса, но так, что вся гостиная услышала:

— Тайная советница Анна Францевна Адельсон. С воспитанником Арсением.

Гул в зале стих. Всего на полсекунды: как будто кто-то выключил звук, а потом включил обратно.

И в эти полсекунды десятки взглядов из зала обратились в нашу сторону. Я не видел их по отдельности, но чувствовал кожей. Будто десятки иголок одновременно кольнули меня.

Старуха с лорнетом у дальней стены. Толстый офицер в синем мундире с медалями, замерший с бокалом у губ. Барышня в светлом платье, прикрывшая лицо веером, но смотрящая поверх него. Кадет, обернувшийся всем корпусом. Седой господин у ломберного стола, отложивший карты.

Гул вернулся.

Анна Францевна едва шевельнула губами:

— По верхней линии стен. Не встречайте взгляд. Идемте.

И повела меня в зал.

На середине пути я опустил глаза к ее плечу. Она еле заметно одобрительно кивнула — даже не мне, а себе самой.

Мы шли по аванзалу, и расступающаяся толпа на ходу сливалась обратно за спиной — как вода за лодкой.

Анна Францевна повела меня в глубь зала.

Мы шли мимо лож, мимо ломберных столов, где старики уже сидели с картами в руках, мимо группы дам, которые при нашем приближении замолкли и сделали вид, что любуются букетом в высокой вазе. За спиной у одной из них хихикнула барышня — коротким придушенным звуком. очевидно, глядя на нас. Я не повернул головы.

В дальнем конце зала, у стены, стояла изразцовая печь.

Старая, голландская. Высокая, до самого потолка, выложенная синими и белыми изразцами с пасторальными сценами — пастушки, овцы, ангелочки с лентами. От печи тянуло сухим, ровным жаром.

Перед ней стояло кресло.

Высокое, тяжелое, с резными подлокотниками. На сиденье — подушка темно-вишневого бархата. В кресле — фигура.

Княгиня.

Маленькая, сухая. В черном платье из плотного матового шелка — без украшений, без узоров. Только у самого горла поднимался высокий белый кружевной воротник, прикрывавший шею до подбородка. Седые волосе ее были тщательно убраны, ни единой выбившейся прядки. Руки сложены на коленях — тонкие, в выступающих венах, с одним крупным перстнем на безымянном пальце правой. Камень в перстне — темно-зеленый, мутный.

Я скользнул взглядом по лицу — желтое. Прозрачная, натянутая кожа, как старая бумага. Морщины не глубокие, а мелкие — паутина, в которой видны все жилки. Губы тонкие, поджатые.

Глаза.

Я застыл.

Глаза у нее были не старые. Светло-серые, ясные, без слезной пелены и без той замутненности, что обычно бывает у людей за восемьдесят. Молодые глаза.

И они смотрели прямо на меня.

Анна Францевна остановилась за три шага от кресла.

И поклонилась, а следом и я. Выпрямился.

Княгиня молчала.

Я задержал взгляд на ее плечах. Не поднимал.

Тишина растянулась. Где-то в стороне продолжал гудеть зал. Пахло лавандой и пудрой — от нее, от княгини.

Пять секунд. Семь. Десять.

Она меня изучала.

«Не моргать, — мысленно повторил я себе. — Не дергаться».

— Поднимите глаза, юноша.

Голос был сухой, ровный. Не приказ. Но и не просьба.

Я повиновался.

И встретил ее взгляд.