С раннего детства, сидя у матери на коленях, я училась прятать чувства так глубоко, чтобы больше не могла до них дотянуться. Айви отлично поместилась в том темном месте.

Ее отсутствие в моей жизни оставило пустоту, и не только в одном смысле. Я потеряла не просто доверенное лицо и подругу, но и способ занять свое время. Часы, которые я обычно проводила с Айви, внезапно освободились. Я взяла за привычку ходить в конюшни рано утром, до примерок, уроков этикета или прогулок по парку. В основном я просто избегала маму, но было приятно гладить шею своей лошади и заплетать ей гриву.

Именно там я впервые снова начала разговаривать с Джозефом.

Мы дружили в детстве, и он позволял нам с Айви мучить его. Мы гонялись за ним и вплетали ленты в его волосы, пока он не вырывался от нас, извиваясь. Но он уже почти вырос и стал мужчиной. Я даже не подозревала, что он все еще работает на нашу семью, думала, может, он уехал учиться или еще куда.

Но вот он — в мягком утреннем свете конюшни, в фартуке, с напильником кузнеца в руках.

— Миледи. — Его голос был таким глубоким, что я вздрогнула. — Я не знал, что вы здесь.

Я испугалась, что в свою очередь напугало лошадь: она заржала и взбрыкнула. Я отшатнулась и запуталась в подоле своего платья. Я бы полетела прямо на каменный пол конюшни, если бы Джозеф не поймал меня.

Помню, как я посмотрела на него снизу вверх и поняла, что никогда раньше по-настоящему не видела его. «Я держу вас», — вот и всё, что он сказал, и я влюбилась в него в тот же самый миг.

После этого я приходила в конюшни каждое утро. Мы пили чай, сидя вместе на тюках сена, и он учил меня, как начищать до блеска конскую сбрую. Он был первым человеком после Айви, кто действительно меня слушал.

Я скребла свои руки до мяса, чтобы мама не увидела черные следы ваксы под ногтями. Мы все смеялись над сделкой Олив, из-за которой она осталась без ногтей, но, честно говоря, возможно, она была умнее всех нас.

Джозеф был слишком воспитан, чтобы поцеловать меня первым, хотя я намекала на это неделями. В итоге мне самой пришлось податься вперед. Утро было серым, окутанным дождевым туманом, и я приподнялась на цыпочки и коснулась своими губами его губ в дверях сарая. Он был так ошеломлен, что не шелохнулся, и я подумала, что всё неверно истолковала. Я отстранилась, но он посмотрел на меня своими большими голубыми глазами, а затем поднял меня в воздух и признался, что любил меня всю свою жизнь. Это было всё, о чем я когда-либо мечтала.

Мы тайно встречались месяцами. Джозеф умолял меня сбежать с ним, говорил, что использует свою сделку, чтобы раздобыть карету, достаточно быструю, чтобы довезти нас до шотландской границы, или чтобы заставить наши семьи забыть, что мы когда-либо существовали, — чтобы мы могли жить в мире. Но я не была такой храброй, как он. Я смотрела на свой нос в зеркале и придерживалась маминого плана.

Мама застала нас в утро Парада Пакта. Это было безрассудно, я знала, но мне нужно было попрощаться. Он заставил меня пообещать, что я покажу ему свое прежнее лицо в последний раз. Я не сказала ему тогда, но у меня всё было продумано. Я выйду замуж за какого-нибудь скучного пожилого вдовца и найму Джозефа работать в наших конюшнях. Мы могли бы жить вместе, пусть даже в тени.

Мама ворвалась в конюшни как раз на рассвете. Ярость на ее лице так исказила черты, что на мгновение я ее не узнала. Она волокла меня за волосы обратно в мою комнату, и Джозеф понимал, что лучше ее не останавливать. Она била меня по животу, чтобы синяки не были видны под платьем для Парада Пакта, била основанием ладоней — точно и прицельно. Отец смотрел, сложив руки на широкой груди, и говорил мне, что это всё моя вина, что я должна была знать, как себя вести.

Думаю, возможно, мама потащила меня на помост бороться за руку Брама только потому, что хотела найти повод взять в руки нож и посмотреть, как я буду истекать кровью. Но насмешка судьбы была в том, что, когда она резала меня, я не чувствовала ровным счетом ничего.

Когда я вошла в тронный зал королевы, чтобы заключить сделку, я была настолько онемевшей, что не могла соображать, и попросила о том, что мы с мамой всегда планировали. Сейчас я об этом жалею.

Я удивилась, когда королева Мор посмотрела на меня, склонив голову, и спросила: «Чего ты боишься больше всего, леди Труммер?»

Никто никогда не спрашивал меня об этом, даже Джозеф.

Я остановилась на варианте: «быть вынужденной говорить правду». Это был самый честный ответ, который я могла придумать, и когда-нибудь, возможно, я смогу посмеяться над иронией этого. Я построила жизнь, основанную на лжи; я была достаточно честна с собой, чтобы понимать это. Я говорила матери, что люблю ее. Я говорила Джозефу, что буду его вечно. Я притворялась, что совсем не скучаю по Айви.

Я планировала жизнь, в которой продолжу лгать — своему будущему мужу, матери, самой себе.