Свин встречает меня у потайной двери, виляя хвостом так сильно, что трясется всем телом. Эммет сидит за своим столом, читая при свете свечи. Увидев меня, он вздрагивает.

— Айви? — У него нет времени накинуть свою ледяную маску отчуждения. Он пристально смотрит на меня, словно пытаясь что-то найти. Его слова, сказанные днем, эхом звучат в моей голове: «изнеженная», «нескладная», «такая девушка».

— Всего один вопрос, а потом я уйду. Больше никогда не спрошу.

Он лишь кивает; в его глазах мелькает что-то темное.

— Ты серьезно говорил то, что сказал Браму? Что я не из тех девушек, которых ты мог бы желать?

— Не заставляй меня отвечать на это, — напряженно бросает Эммет.

— Пожалуйста, мне просто нужно услышать, как ты это скажешь. Дай мне точку, на которой я смогу остановиться, — хочется умолять мне, — и тогда, возможно, я перестану помнить, какими были твои руки в темноте.

Эммет смотрит в темное окно. Сегодня нет звезд.

— Ты выставляешь себя на посмешище, Айви. Брам будет замечательным мужем. Но мы с тобой? — Он вздыхает, и голос его звучит отчужденно. — Никогда не было никаких «мы с тобой». Прости, если я когда-нибудь заставил тебя думать иначе.

У меня складывается впечатление, что это заезженная речь, которую он произносил уже десятки раз перед такими же влюбленными и глупыми девушками, как я.

Грир Труммер

Когда мама впервые сказала мне, что я больше не могу общаться с Айви, я проплакала целую неделю. Потом она продала мою вторую любимую лошадь и пригрозила, что продаст и первую, если я позволю своим слезам помешать подготовке к сезону, так что плакать я перестала очень быстро. С мамой было невозможно выиграть. За восемнадцать лет я усвоила это достаточно хорошо. Она почти перестала бить меня, когда мне исполнилось шестнадцать, но иногда мне хочется, чтобы она начала снова. Ее психологические игры гораздо хуже, потому что их куда труднее предугадать.

Мама никогда не любила сестер Бентон. Они были настолько самодостаточны, настолько верны самим себе, и я думаю, это пугало ее, потому что мама не хотела, чтобы я была кем-то иным, кроме как ее идеальным маленьким солдатом. Я не знала, как выглядит настоящая семья, пока не села за обеденный стол Бентонов и не увидела, как они сплетничают и спорят об искусстве и философии. Никто не приказывал им говорить тише — это поразило меня больше всего.

Айви иногда отпускала язвительные замечания о том, что она вечно живет в моей тени, но я тоже завидовала ей. Наша зависть подпитывала сама себя, пока не вплелась в саму ткань наших отношений.

Я не была особо удивлена, когда Лидия погубила свою семью. Она жила с той безрассудностью, какая бывает у человека, которому всю жизнь твердили, что он совершенство. Она не боялась оступиться, потому что каждый ее шаг до этого встречали аплодисментами. Она была хороша в этой нашей жизни. Ей нравилось быть на виду, жить так, будто она на сцене и всё это — лишь одна большая игра. Когда я была маленькой, я думала, что ненавижу ее; теперь у меня достаточно самопознания, чтобы понять: у того, что я чувствовала, было другое имя — зависть. Сейчас это уже не имеет особого значения, нет смысла зацикливаться на прошлом.

Но в год дебюта Лидии кое-что изменилось. Айви стала появляться у меня дома с озабоченным видом и историями о том, что произошло накануне. У Лидии не было ни одного поклонника, не говоря уже о предложениях.

Между этим фактом и отсутствием у Лидии публичной сделки — это было позором, пятном на репутации семьи, и мне было жаль Айви, потому что она, похоже, еще не осознавала этого. Она была слишком занята беспокойством о сестре, чтобы беспокоиться о себе самой.

Все всегда думали, что Лидия выйдет за Персиваля Чапвика. В тот день, когда она отвергла его предложение, Айви пришла ко мне и весь вечер проплакала на моей кровати. «Она обещала», — рыдала она. Я никогда не умела утешать плачущих людей.

Я была совсем не такой, как сестры Бентон. Я всегда точно знала, какой будет моя сделка. Мы с мамой решили это вместе, когда мне было десять и стало ясно, что из моего носа не вырастет ничего изящного. Я часами смотрела на себя в зеркало, а мама стояла прямо за моим плечом. Она проводила мизинцем по переносице и приговаривала: «вот тут». Это было похоже на любовь. Это был единственный способ, которым она умела обо мне заботиться.

У девушек Бентон не было нашей практичности.

Вот почему Айви была такой хорошей лучшей подругой. У нее всегда были наготове истории о королях фейри, или она хотела строить маленькие домики из листьев для утят. Мне нравилось жить в ее мире вместе с ней. Я упивалась вечерами в доме Бентонов, где никто не кричал. Ее родители, казалось, действительно любили друг друга; я даже не знала, что такое возможно, пока не встретила их.

Друзья — это сложная штука в нашем деле.

Было больно оставлять ее, но я знала, почему должна это сделать. Я перерезала нити, связывавшие меня с ней, словно заканчивала вышивку. Я любила Айви, но недостаточно сильно, чтобы позволить ей погубить меня.