— Лидия! — восклицаю я. Брам в шоке отскакивает назад. Рвотные массы разлетаются по гравию и попадают на звезды, вышитые по подолу моего платья.

— Леди Бентон, вы в порядке? — Не знаю, кого из нас он спрашивает. Он достает носовой платок из нагрудного кармана и протягивает Лидии.

Она не берет его. Вместо этого она бормочет: «Прости. Я найду маму», — и убегает в дом прежде, чем кто-либо из нас успевает ее остановить.

— Простите за мою сестру… о, и спасибо за книгу! — кричу я через плечо, но я так занята погоней за ней, что не уверена, слышит ли меня Брам.

Я вбегаю внутрь, почти в отчаянии от тошнотворной смеси унижения и тревоги. Золотистый свет свечей режет глаза после темноты на улице. Мои глаза горят от слез смущения, а рот все еще ноет, словно ушибленный поцелуем.

Брам не идет за нами, и я едва ли могу его винить.

Вернувшись в бальный зал, я слышу, как музыка нарастает с такой силой, словно ничего не произошло. Виконтесса Болингброк все еще дремлет в своем кресле, а остальные пять девушек прислонились к стене неподалеку, пребывая в разной степени скуки.

Мэрион выглядит так, будто сама вот-вот уснет; Олив озирается по сторонам, и в ее облике сквозит тихое отчаяние; Эмми, Фейт и Грир стащили бутылку шампанского и хихикают, едва скрывая глотки, которые делают за своими веерами из перьев.

На ужасающее мгновение кажется, что Лидия вот-вот пробежит прямо через центр танцпола, где пары кружатся, как юлы. Я проделала такую огромную работу, чтобы восстановить репутацию своей семьи, и это могло бы разрушить все в одночасье.

Но, к счастью, она сворачивает влево, туда, где моя мать возлежит на диванчиках в окружении своих подруг. Лидия падает на плечо нашей шокированной матери. Я добираюсь до них через несколько секунд. Лидия безутешна, ее речь бессвязна.

— Дорогая, что случилось? — Моя мать спрашивает не Лидию, а меня. Милая Лидия, ей наши родители всегда готовы простить всё. Конечно, мама предполагает, что виновата я.

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Но она унизила меня перед принцем Брамом. — Я ненавижу ту ярость, что разрывает меня изнутри; беспокойство, которое я чувствовала всего секунду назад, превращается в знакомый гнев.

Лидия и я — две стороны одной медали. Ее боль выплеснута на всеобщее обозрение, она хаотична и требует свидетелей. Моя же задвинута так глубоко, что каждый шаг дается тяжелее под ее гнетом.

Почему она не может страдать более приемлемым способом? Почему она не может сделать свою агонию привлекательной, а свою боль — «подходящей для замужества», когда я так стараюсь?

Будь красивее, когда плачешь, — хочет сказать ей та часть меня, которую я ненавижу больше всего.

Может, в этом и заключается суть моего гнева на Лидию. Я готова выйти замуж за мужчину, которого не люблю, чтобы спасти нашу семью. Я испытываю облегчение от того, что Лидию, человека, которого я люблю больше всех на свете, эта участь минует, и в то же время я возмущена тем, что она позволяет мне нести это бремя в одиночку.

Мама поднимает Лидию на ноги. — Я пришлю завтра записку с новостями о здоровье твоей сестры. Прости, милая, она не хотела этого делать.

Откуда маме знать, что «хочет» сделать Лидия, если, мне кажется, она и сама этого не знает?

Лидия поднимает свое заплаканное, перепачканное лицо и встречается со мной взглядом. — Я не хотела.

Она никогда не «хочет». В этом-то и проблема.

Я люблю ее слишком сильно, чтобы видеть ее такой.

Совершенно вымотанная тем, как обернулся этот вечер, я выхожу из дома и направляюсь к экипажам, никем не сопровождаемая. Если виконтесса Болингброк отчитает меня утром — пусть так.

Карета доставляет меня ко входу во дворец, и я срезаю путь через двор к нашему коттеджу.

Налетел целый сонм грозовых туч, почти полностью закрыв свет луны и звезд. Я волочу свое тяжелое, расшитое бисером платье по траве, пытаясь убежать от дождя. Воздух уже пахнет грозой; она начнется с минуты на минуту.

Я ожидаю, что в коттедже будет темно и тихо, ведь остальные девушки все еще на балу, но звук шороха ткани по траве заставляет меня вздрогнуть.

Краем глаза я замечаю вспышку движения и подпрыгиваю. На долю секунды мне кажется, что это вернулись девушки, но нет.

Королева Мор идет ко мне — всего в нескольких десятках шагов, — ее шаги абсолютно бесшумны. Ее бледная кожа при лунном свете отливает призрачно-голубым, а темные волосы распущены по плечам.

На ней богато украшенное платье из лазурного шелка цвета ночного неба. В правой руке она несет что-то — корзинку, которую держит совершенно неподвижно.

Черт.

Словно у жертвенного животного, во мне пробуждается что-то первобытное при виде ее — давно забытый инстинкт бежать.

Ее черные глаза буравят меня.

Я отпираю дверь коттеджа. — Прошу, не желаете ли войти? — говорю я, ведь вежливость — единственная броня, которая у меня есть.

— Это мой дом, — отвечает она с безмятежной улыбкой.