Виконтесса с шумом удаляется, и я быстро прощаюсь с мамой. Она никогда не была склонна к слезам; просто сжимает меня в объятиях и говорит: «Сделай все, что в твоих силах».

Внизу, в столовой, накрыт обед — первая трапеза для знакомства со мной и другими девушками. Впрочем, времени посидеть у нас немного. По традиции, сегодня вечером состоится бал в доме Твомбли, где каждый будет демонстрировать свои новые лица, таланты и все остальное, на что люди смогли выторговать сделку. Несколько лет назад одна девушка выторговала странные маленькие часы, которые каждый час мяукали, как кошка. До сих пор никто не знает зачем.

Когда мне было одиннадцать или двенадцать, на пике моего увлечения фейри, я украла один из неиспользованных дневников матери и переписала туда каждую сделку и цену, которую смогла найти, отчаянно пытаясь уловить в них какой-то смысл или логику. Я пришла к выводу, что они случайны и зависят исключительно от прихотей королевы, что одновременно пугало и приводило меня в восторг.

Семья Бентон получила приглашение от лакея графа Твомбли на рассвете. Мама крепко обняла меня, ее глаза наполнились слезами, когда она сорвала восковую печать с конверта. Это приглашение никогда бы не пришло, если бы я не была одной из претенденток на руку принца.

Грир сидит в конце стола, и разница в ее облике бросается в глаза.

Ее лицо, раньше румяное и миловидное, стало тонким и острым, превратившись в нечто поразительно красивое. Я не могу смотреть на нее — это слишком жутко и неестественно.

Олив тоже изменилась. Она входит в комнату и широко улыбается, обнажая два ряда безупречно белых зубов. Раньше у нее не хватало верхнего коренного зуба, а нижний ряд был сплошной неровной кашей из зубов, заходящих друг на друга.

Эмми, Мэрион и Фейт внешне остались прежними.

— Грир, ты выглядишь прекрасно, — любезно говорит Мэрион. — Ты тоже, Олив.

Олив, которая не перестает улыбаться с того момента, как вошла, кивает в знак признательности.

Нам предлагают сэндвичи, разливают чай.

— Итак, что все получили вчера? — спрашивает Мэрион, ведя беседу так, будто уже считает себя лидером.

— Куда важнее, что каждый отдал взамен? — тихо говорит Эмми.

Олив стягивает свои длинные белые перчатки. Вокруг ее ладони обернут свежий бинт, точно такой же, как у каждой из нас шестерых.

Она вытягивает руки к центру стола и шевелит десятью идеально гладкими пальцами — без единого намека на ногти.

Эмми ахает. Фейт замирает в немом изумлении. Грир вскрикивает. Мэрион просто смеется.

— Но ведь это того стоило, правда? — говорит Олив. Ее рот растягивается в неловкой улыбке, демонстрируя безупречные зубы.

— Конечно! — восклицаю я, надеясь опередить Эмми, чтобы она не сказала какую-нибудь гадость, которая, судя по всему, уже вертелась у нее на языке.

— А что насчет тебя, Грир? Какова была цена? — спрашивает Олив.

Грир смеется — тот самый сдавленный, хрюкающий смех, который был у нее еще с нашего детства. Она встает, задвигая стул под блестящий стол из красного дерева.

— Посмотрите на это, — говорит она, но в ее голосе слышатся истерические нотки, будто она сама не до конца верит в происходящее.

Она закрывает глаза, сосредоточившись, но остается совершенно неподвижной. Затем со вздохом сдается и начинает делать широкий круг вокруг стола.

— Не понимаю, — говорит Мэрион.

— Я не могу поворачивать налево, — объясняет Грир.

— Совсем? — уточняю я.

— Ага, теперь никогда.

Мэрион прыскает от смеха:

— И ты согласилась на такое?

Грир пожимает плечами:

— Это было то, что она предложила, а казалось, что это менее болезненно, чем лишиться пальцев на ногах, так что…

После этих слов мы все шестеро взрываемся приступом истерического хохота. Даже тихая Фейт так сильно хлопает рукой по столу, что чай расплескивается по всем сконам.

— А как насчет тебя, Мэрион? — спрашивает Грир, когда мы снова рассаживаемся.

Мэрион отпивает чай и пренебрежительно машет рукой:

— Всю жизнь меня мучили мигрени, поэтому я попросила, чтобы головные боли исчезли навсегда.

Олив проводит большим пальцем по кончикам своих гладких пальцев без ногтей:

— И что она попросила взамен?

Мэрион пожимает плечами, ее бриллиантовые серьги покачиваются:

— Я больше не чувствую запаха цветов. Не велика потеря.

Мы все согласно киваем и поворачиваемся к Эмми, ожидая ее признания.

Эмми поджимает губы:

— Я попросила талант к живописи. Теперь я никогда больше не смогу чувствовать вкус сладостей. Я их и раньше не особенно любила, но ей об этом не сказала.

— А ты, Фейт? — Мэрион указывает на Фейт, сидящую по правую руку от нее. Фейт держит в пальцах сэндвич с огурцом, но сидит совершенно неподвижно, странно глядя на Мэрион. Между ними чувствуется какое-то необъяснимое напряжение.

— При всем уважении, не вижу, чем рассказ об этом вам поможет, — говорит Фейт себе под нос.