Эта тварь внутри меня неистово жаждет охоты и бойни. Она рвется пожрать всё живое вокруг, что наделено хоть каплей сверхъестественной мощи. Мне приходится тратить львиную долю своих сил лишь на то, чтобы удерживать эту мерзость в узде. И даже виртуозный «отыгрыш» вкупе с успешным усвоением зелья не приносят ни малейшего облегчения.

Немудрено, что мистер «Дверь» как-то изрек: рассудок — лишь мимолетная искра, тогда как безумие — вечно'.

'Двадцать восьмое сентября. Я давненько не брался за перо. В минувшие полмесяца мне казалось, будто я со стороны, словно безучастный зритель, наблюдаю, как мое «я» дюйм за дюймом вытесняется кем-то чужим. Как я неумолимо превращаюсь в ледяного, пугающего монстра. Дошло до того, что даже родная дочь, моя крошка Бернадетт, пробуждала во мне лишь жалкие, крошечные искры отцовского тепла. Исчезающе малые.

И в тот самый миг, когда мой разум уже балансировал на самом краю бездны, до меня вдруг донеслось многократно наслаивающееся эхо неисчислимых молитв. То был хор моих подданных, голоса всех тех, кому мои реформы даровали сытую жизнь. То были истовые гимны фанатиков, свято верящих, что я — «Сын Пара». Они превозносили мое имя, слагали обо мне легенды, воздвигали монументы и посвящали мне стихи.

Их голоса, словно тяжелые корабельные якоря, намертво вцепились в мою суть, позволив мне вновь «запеленговать» собственные координаты и не сгинуть во мраке.

У меня наконец-то появились силы дать отпор той животной жажде, заткнуть тот рвущийся из самых глубин души истошный вопль. Шаг за шагом я выкарабкался из этой трясины, и ко мне вернулись простые, человеческие чувства — любовь отца, тепло мужа, обычные страсти живого мужчины.

Если подобный ад обрушивается на тебя уже на жалкой второй Последовательности, то страшно даже вообразить: с каким первобытным, чудовищным безумием приходится тягаться истинным богам, взошедшим на престол нулевой ступени?

Вполне вероятно, что и Им жизненно необходимы такие же «якоря». Лишь они способны удержать божество от фатального срыва, гася ту сокрушительную тягу к потере контроля, что таится в самом ядре Потусторонних характеристик и глубинах коллективного бессознательного.

Кажется, теперь я начинаю смутно улавливать, с какой стати Они воздвигают Церкви, сеют Свою веру по всему свету, заставляют летописцев слагать хвалебные оды Своим святым и вплетать в мифы предания об ангелах…

Но почему же тогда Они напрочь лишены человеческого облика, предпочитая скрываться за абстрактными символами?

Ума не приложу.

При случае обязательно закину удочку мистеру «Дверь». В делах божественных Его познания поистине колоссальны. Не угоди Он тогда в ссылку, держу пари, пантеон истинных богов вполне мог бы пополниться еще одним владыкой'.

'Двадцать девятое сентября. Перечитав вчерашние записи, я невольно воскресил в памяти те самые ритуалы, через которые прошел на пути к четвертой, третьей и второй Последовательностям. В каждом из них сквозила откровенная, леденящая душу дичь и первобытная жестокость. Настоящая оккультная мерзость, впору каким-нибудь отбитым злодеям из дешевых романов.

Путь Потусторонних — это дорога, изначально ведущая прямиком в бездну отчаяния и неминуемого сумасшествия.

И при этом, по злой иронии, лишь ступив на нее, род людской способен обрести паранормальную мощь.

Какая нелепость. Какая горькая усмешка судьбы.

Неужто мы так отчаянно бьемся за собственное спасение лишь ради того, чтобы в финале стереть себя в порошок еще более изощренно и безвозвратно?'

Дочитав первую страницу, Клейн почувствовал, как на душу опустилась свинцовая, удушающая тяжесть. Великий Рассел, выводивший эти строки, давно перестал быть заурядным смертным. Он вознесся до статуса ангела, присягнул «Ордену Сумеречных Отшельников» и воочию узрел «Скрижали Богохульства». Его багаж знаний о мире мистики и природе Потусторонних характеристик на мириады световых лет превосходил нынешние крохи сыщика. И при этом император излучал такой беспросветный пессимизм, словно свято верил: само мироздание сгнило еще в зародыше, пропитано первобытным безумием и обречено на тотальное саморазрушение.

«Впрочем, ортодоксальной семерке, судя по всему, всё же удалось нащупать спасительную лазейку. Жалкие смертные оказались отнюдь не бесполезным мусором. Сплетаясь воедино, их вера и коллективная духовность способны послужить для божества тем самым „якорем“, намертво фиксируя первозданный облик, уберегая крупицы былой памяти и не давая рассудку угаснуть… Опыт самого Рассела красноречиво это доказывает… Но с какой стати семерка наотрез отказалась от человеческих ликов, скрывшись за абстрактными, безликими символами Священных эмблем? Это в корне ломает всю логику… Уму непостижимо…» — не став больше ломать над этим голову, Клейн тут же перелистнул на вторую страницу:

'Пятое декабря. Ночь Кровавой луны. Вновь навел мосты с мистером «Дверь».