Одному богу известно, сколько минут утекло в этой звенящей тишине. Наконец сыщик неспешно, с достоинством поднялся на ноги. Размеренно чеканя шаг, он проследовал к алтарю, замер перед ящиком для пожертвований и с показательной щедростью опустил в прорезь полновесные пятьдесят фунтов.

Исполнив этот ритуал, он, в точности как и в прошлые разы, одарил дежурного епископа и пасторов мягкой, теплой улыбкой. Клирики не замедлили ответить ему столь же искренним, благорасположенным кивком.

Неспешно покинув пределы собора Святого Самуила, Клейн принял из рук Ричардсона свой цилиндр. Задержавшись на залитой светом площади, он с полнейшей безмятежностью добрых десять минут подбрасывал крошки стайкам белоснежных голубей.

Тем временем за его спиной из распахнутых врат один за другим тянулись покончившие с молитвами прихожане. Среди них неприметной тенью скользнул и Леонард Митчелл.

Клейн благоразумно не стал оглядываться на храмовые ступени. Лениво, с аристократической грацией отряхнув ладони от крошек, он подхватил инкрустированную золотом трость и уверенным шагом направился к дожидающейся неподалеку роскошной четырехколесной карете.

Леонард, тоже избравший прикрытием кормежку голубей, лишь краем глаза наблюдал за тем, как его мишень садится в экипаж и растворяется в уличной суете. Впрочем, бросаться в погоню поэт даже не помышлял.

Раз уж от этого человека за версту разит столь первобытной, древней аурой, сумевшей напрячь даже его могущественного внутреннего «квартиранта», терять бдительность было бы верхом идиотизма. Соваться на рожон и переходить к прямым действиям — чистой воды самоубийство.

Он твердо решил для начала прощупать почву на периферии и по крупицам собрать досье.

«А там уже поглядим, что посоветует старик… Да и зацепок у меня, признаться, хватает. Элитные кареты подобного класса — штучный товар во всем Баклунде. И неважно, личный это экипаж или арендованный — вычислить контору не составит ни малейшего труда. А уж потянув за эту ниточку, я в два счета вскрою подноготную этого загадочного джентльмена…» — с чувством легкого превосходства размышлял Леонард, не отрывая взгляда от снующей под ногами птицы.

Как-никак, он был не просто матерым, прожженным Ночным Ястребом, но и элитным бойцом из отряда «Красных перчаток»!

Но в этот самый миг один из белоснежных голубей с шумным хлопаньем крыльев спикировал прямо к нему. И в клюве птицы, казалось, была плотно зажата свернутая записка!

Леонард инстинктивно сдвинул брови и выставил вперед левую ладонь. Голубь плавно снизился, небрежно выронил бумажный огрызок и, тяжело взмахнув крыльями, вновь устремился ввысь.

Перехватив послание, поэт с дикой смесью настороженности и недоумения развернул листок. На бумаге кристально ясно значились лишь два слова:

'Сороастр;

Паразит'.

«Это же…» Зрачки Леонарда молниеносно сузились в иглы. Всю спину вмиг окатило ледяным потом, а волосы на загривке встали дыбом. Эмоции внутри вскипели так, словно его рассудок вот-вот разорвет на части от чудовищного шока.

'Этот джентльмен… он насквозь пронзил мою главную тайну⁈

Воистину, обладатель столь первобытной, древней ауры!

Быть может, он и впрямь один из тех бессмертных, реликтовых монстров, что чудом пережили катаклизмы Четвертой Эпохи!

И эта записка — прямое, леденящее предостережение? Приказ не совать нос в его дела и держаться от него подальше?'

В это самое мгновение, заново прокручивая в памяти образ того статного, седовласого мужчины с бездонной синевой глаз, Леонард Митчелл физически ощутил: каждый жест, каждый шаг этого незнакомца источал такую сокрушительную, подавляющую угрозу, что заставлял в животном страхе опускать глаза и пятиться прочь.

Любые порывы поиграть в детектива испарились без следа. Провожая взглядом стайку вновь опустившихся на брусчатку голубей, он едва слышно процедил:

— Старик, сдается мне, этот тип — твой старый знакомый.

— И если у тебя чешутся руки докопаться до истины, благоразумнее будет отложить это до тех пор, пока ты хотя бы наполовину не вернешь себе былую мощь.

— Старый знакомый… — эхом повторил эти слова надтреснутый старческий голос. В нем сквозила явная, осязаемая неуверенность, словно сущность силилась что-то вспомнить, но так и не могла нащупать истину.

Леонард стремительно взял эмоции в узду. Издав тихий, сухой смешок, он бросил:

— Выходит, ты выходец из семейства Сороастр…

В этот самый миг, менее чем в сотне метров от них, на перекрестке улицы Песфер с соседним проспектом.

Дуэйн Дантес, в чьих темных волосах благородно серебрилась седина, откинулся на спинку кареты. Юноша медленно, с наслаждением прикрыл глаза, позволив густым теням салона наглухо скрыть свои резкие, точеные черты лица.

Рядом с его камердинером Ричардсоном, прямо из воздуха, соткался призрачный силуэт мужчины средних лет, облаченного в темно-красный камзол и выцветшую треуголку. Отвесив хозяину глубокий, безмолвный поклон, иллюзорный слуга бесследно растаял, так и не потревожив ни единой живой души.

Экипаж неспешно свернул за угол, а на площади позади с оглушительным хлопаньем крыльев взмыла в небо стайка потревоженных белоснежных голубей.