В фольклоре простых обывателей такие феномены зачастую обрастали пугающими байками о так называемых «духах-хранителях, стоящих за плечом».

Впрочем, сам титул «Привратника» таил в себе и иной, куда более древний, первозданный смысл: этот страж был обязан денно и нощно бдить за вратами своего внутреннего «Подземного царства». Он не только пресекал любые попытки плененных духов вырваться на волю, но и безжалостно эксплуатировал их мощь. И зримым, оккультным символом этой власти служили те самые иллюзорные, распахнутые настежь двустворчатые врата.

А уж когда Прародительница Бессмертных Фениксов Грегари — та самая «древняя Смерть» — выковала подлинное Подземное царство, Она, по сути, даровала крошечную толику своей божественной власти каждому без исключения «Привратнику». Этот акт неминуемо подстегнул качественный, фундаментальный скачок в силе всех адептов пятого ранга этой стези.

Причина, по которой «Адмирал Ада» Людвилл намертво прирос к своей серебристой маске, крылась именно в этом: он умудрился запереть внутри себя поистине хтоническую, чудовищно могущественную тварь из Подземного царства. С одной стороны, корсар виртуозно доил ее силу, но с другой — эта же самая бестия исподволь, капля за каплей оскверняла плоть своего хозяина. Порча пустила такие глубокие корни, что пират превратился в гротескного мутанта: наполовину живого человека, наполовину мертвеца. Вдобавок, плененный монстр денно и нощно, ведомый слепыми инстинктами, отчаянно рвался наладить мосты со своей родиной, силясь распахнуть врата и вырваться обратно в преисподнюю.

Сплетая воедино этот зов с врожденными талантами и властью «Привратника», да еще и многократно усилив всё это мощью перстня Смерти, «Адмирал Ада» обретал возможность проецировать и колоссально раздувать эти самые «Врата Подземного царства». И тогда он мог преспокойно, стоя за штурвалом своего «Черного Тюльпана», заплывать прямо в царство мертвых!

«Наполовину мертвец, наполовину человек… Немудрено, что этот ублюдок с такой легкостью бороздил просторы Подземного царства. Сунься туда обычный, живой смертный — испустил бы дух в первую же секунду… Хм, стало быть, эта плененная тварь и даровала ему частичное „опризрачивание“ плоти, позволив играючи вырывать души из чужих тел прямо на расстоянии. Помнится, я и сам чуть не стал жертвой этого фокуса…» — на Клейна снизошло кристально ясное озарение, и он поспешно велел «Адмиралу Ада» натянуть серебристую маску обратно.

Как оказалось, главной задачей этого куска металла было умиротворение души: маска служила надежным щитом, погружая бушующую внутри пирата бестию в сонное, относительно спокойное состояние.

Разрубив этот гордиев узел сомнений, Клейн вновь переключил всё свое внимание на алтарь.

Юноша твердо вознамерился навести мосты с Семью Светами мира духов.

Для подобных целей в оккультном арсенале имелись как специфические обряды мистического единения, так и профильные спиритические сеансы. Тщательно взвесив все за и против, сыщик благоразумно сделал ставку на второй вариант. Как-никак, таинство мистического единения требовало настежь распахнуть собственный разум и душу, дабы напрямую, вплотную соприкоснуться с призываемой сущностью ради получения знаний, мощи или духовных откровений. А подобный шаг неминуемо обнажил бы все его самые сокровенные мысли и леденящие кровь секреты перед взором этого существа.

Спиритические же ритуалы делились на два типа: прямая беседа и просьба о божественном нисхождении. Учитывая поистине заоблачный статус Семи Светов, Клейн ни на йоту не обольщался, что они по первому зову послушно явятся на обычный спиритический контакт. Поэтому, пускай юноша и планировал ограничиться лишь дистанционным диалогом, он всё же, ради демонстрации искреннего почтения, загодя подготовил фундамент и для возможного «нисхождения».

Затеплив три свечи и щедро сдобрив пламя эфирным маслом перечной мяты вкупе с прочими жидкостями, Клейн нарочито выудил бумажного человечка и пристроил его прямо в центре жертвенника. Эта кукла должна была послужить идеальным «сосудом» для схождения духа. Опростоволось он и не подготовь подобную «губку» — призванная сущность рухнула бы прямиком в его собственное тело, в точности как тогда, когда Даниц умолял «вице-адмирала Айсберг» Эдвину о нисхождении. Подобная одержимость сулила два расклада: либо носитель напрочь отключался, отдавая плоть под полный контроль гостя, вещающего чужими устами; либо сохранял львиную долю рассудка, деля с призраком власть над телом. Во втором случае диалог превращался в сущий гротеск: скажем, хозяин задавал вопросы вслух, а дух строчил ответы его же рукой.

Сноровисто покончив с предварительной фазой таинства, Клейн отступил на шаг и, набрав в грудь воздуха, зычно зачеканил на древнем гермесе:

— Я!

— Именем своим я взываю:

— Молю о связи с «Немеркнущим светом мира духов, воплощением бесконечных знаний, Красным цветом власти и воли»…