Звучит, конечно, донельзя абсурдно, но при этом безупречно логично. Как-никак, львиная доля научных выкладок уже железобетонно доказала: наш мир — лишь планета, солнце — заурядная звезда, а за ними раскинулся бескрайний, таящий в себе мириады звездных систем космос… И как мне прикажете выкручиваться? Вывалить правду о переселении душ я не вправе, но и отмолчаться не выйдет…' — Клейн погрузился в секундные раздумья, после чего с мягкой улыбкой покачал головой:

— Ни там, ни там.

Глава 892 У каждого свое «понимание»

«Ни там, ни там…» — «Отшельник» Катлея мысленно перекатывала на языке ответ господина Шута. Внезапно девушка поймала себя на том, что совершенно перестала улавливать истинный смысл своего собственного, только что заданного вопроса.

Изначально пиратка полагала, что приют для души и духа великого императора Рассела непременно завязан на какие-то философские или мистические концепции. Скажем, «тот самый остров» мог служить метафорой божественного царства того божества, которому он поклонялся. А «бездонные пучины звездного неба» скрывали бы намек на астральный мир, символизируя, что Рассел уверовал лишь в собственное Сверх-Я и метил прямиком на божественный престол. Однако господин Шут хладнокровно отмел обе версии. Тем самым Владыка наглухо перечеркнул львиную долю логичных гипотез, не оставив ни малейшей зацепки для иных толкований.

«Быть может, Королева вкладывала в свой вопрос совершенно иной смысл, неведомый мне? И ответ господина Шута тоже бьет в какую-то другую, недоступную моему пониманию суть… Впрочем, докопаюсь я до истины или нет — не имеет ни малейшего значения. В этой партии я лишь безвольный проводник, инструмент для их общения…» — Катлея беззвучно, с тяжелым сердцем вздохнула. Почтительно склонив голову, она произнесла:

— Благодарю вас за ответ.

Остальные резиденты Клуба Таро от этого обмена репликами и вовсе впали в глухой ступор. И пусть они знали подоплеку и прекрасно понимали, что значит «тихая гавань для души и разума», сплести это воедино с каким-то «островом» и «звездным небом» им было не по зубам. В головах участников тут же завертелся вихрь самых разношерстных догадок и толкований, вот только интуиция упорно твердила каждому: всё это безнадежно далеко от подлинной истины.

В романтичном сознании «Фокусника» Форс тут же нарисовалась картина: «тот самый остров» — не что иное, как тайное место, где Рассел предал земле свою самую горячо любимую женщину. А «бездонные пучины звездного неба» красноречиво вопили о том, что на закате дней великий монарх устремил свой взор в бескрайние космические дали, грезя о покорении «моря звезд».

«Справедливость» Одри, напротив, препарировала слова с точки зрения психологии. В ее глазах «остров» представал твердыней самосознания: всё, что возвышалось над волнами, олицетворяло явный разум, а сокрытое в пучинах — бездонное подсознание. «Звездное небо» же безупречно ложилось на метафору духовных небес и астрального мира. Таким образом, в её трактовке вопрос сводился к философской дилемме: «Уверовал ли император Рассел в самого себя, преклонил ли колени перед богами, или же отдался на милость первозданной природы?»

Вот только если исходить из этой гипотезы, вердикт господина Шута звучал до одури странно. Выходило, будто великий Рассел напрочь растерял любую веру, не оставив ни капли доверия даже к самому себе.

«Сдается мне, я свернула куда-то не туда… Но если это правда, то в словах господина Шута образ императора соткан из парадоксов, за которыми скрывается некая пугающая, первобытная тайна… Быть может, на закате дней он насквозь прозрел человеческое бытие? С головой ушел в размышления о мироздании, природе богов и истинной сути смертных, окончательно скатившись в беспросветный пессимизм и нигилизм?» — Одри увлеченно крутила эти мысли, наслаждаясь процессом и словно оттачивая на нем свою хваленую проницательность «Зрителя».

Выкладки «Повешенного» Элджера почти след в след повторяли догадки «Отшельника» Катлеи. «Луна» Эмлин, пожевав эти слова пару мгновений и не нащупав ни единой зацепки, благоразумно отбросил попытки докопаться до истины. Что же до «Солнца» Деррика, то юноша к фигуре императора Рассела был абсолютно холоден. Впрочем, разрушать повисшую тишину он не стал, предпочтя в уме прокручивать те дела, которые намеревался обсудить чуть позже.

Наконец, сокрытый густой серой мглой «Шут» издал тихий смешок и изрек:

— Можете приступать.

«Повешенный» Элджер не стал терять ни секунды. Повернув голову в самый конец длинного бронзового стола, он устремил взор на «Мира» Германа Воробья и, тщательно взвешивая слова, произнес:

— Приношу свои извинения, но с твоим мистическим артефактом придется еще немного обождать.

Не дав суровому авантюристу и рта раскрыть, моряк торопливо выложил оправдание: