Интересно, этот талант дарован его Потусторонним Путем, или же это его врожденная одаренность? Как ни крути, а Герман Воробей… кхм, лучше всё же величать его мистером Германом Воробьем… воистину непревзойденный мастер лицедейства. Причем играет он тонко, совершенно не скатываясь в ту дешевую, кричащую театральщину, которой грешат многие актеры…' — с искренним восхищением рассуждала Одри, как вдруг ее мысли прервались: на втором этаже она заприметила кучку газетчиков, сгорающих от нетерпения осветить рождение «Лоэнского благотворительного фонда поддержки образования».

Будучи аристократкой, не питающей ни малейшей тяги к мельканию на газетных полосах, она немедленно отослала сопровождающего лакея уладить вопрос. Прикрывшись именем графа Холла, слуга жестко пресек любые попытки сделать фотоснимки, тогда как сама Одри вкупе со своей личной горничной Энни благополучно ускользнула в VIP-комнату.

К слову сказать, граф Холл не только водил тесную дружбу с владельцами целой россыпи столичных изданий, но и щедро вкладывал в них капиталы, владея весьма солидными пакетами акций. Возжелай Одри того, она могла бы играючи обменять часть своего приданого на какую-нибудь крупную газету.

Оказавшись в комнате для привилегированных гостей — благоразумно рассудив, что тащить собаку на подобное официозное мероприятие было бы вопиющим моветоном — Одри обменялась дежурными любезностями с давно знакомыми отпрысками знати, наследниками магнатов и родней церковных иерархов. По старой, въевшейся привычке выбрав местечко с идеальным обзором всей залы, она опустилась в кресло, приготовившись к торжественному запуску фонда и первому заседанию попечителей.

Обведя собравшихся цепким взором, девушка повернулась к прикрепленной к ней сотруднице и поинтересовалась:

— Ловиза, признаться честно, мне впервые доводится нырять в саму пучину благотворительности. Не просветите ли, в чем именно будут заключаться наши обязанности?

Даме по имени Ловиза еще не перевалило за тридцать. Она тоже могла похвастаться золотистой шевелюрой, вот только ее кожа, щедро усыпанная веснушками и пигментными пятнами, выдавала изрядную обветренность. Впрочем, этот изъян с лихвой перекрывался невероятно теплой, лучезарной улыбкой, мгновенно располагающей к себе.

Услышав вопрос юной аристократки, Ловиза охотно пустилась в разъяснения:

— Наш черновой план таков: пока мы не станем пороть горячку с расширением, сосредоточив все силы исключительно на Баклунде. Мы намерены плотно взяться за публичные начальные, воскресные и вечерние школы. Будем раструбливать о фонде на каждом углу, донося благую весть до всех учеников, дабы каждый нуждающийся смог подать нам прошение.

— Едва бумаги лягут нам на стол, мы тотчас же отрядим людей для самой дотошной проверки. И речь не только о банальной сверке казенных справок в муниципалитете — нам предстоит лично выезжать в трущобы, чтобы воочию удостовериться в бедственном положении соискателей.

— И уж если проверка пройдена, фонд незамедлительно выделит стипендию, даровав спасительный шанс тем беднякам, что отчаянно жаждут вырваться со дна с помощью знаний…

Не успела Ловиза договорить, как в их беседу деликатно вклинился глубокий, поистине магнетический мужской баритон:

— Осмелюсь предложить пару идей.

— Во-первых, нам кровь из носу необходимо разослать агитаторов по воскресным, вечерним и начальным школам прямо сегодня. Июнь — горячая экзаменационная пора, переломный момент для поступления в заведения рангом повыше. Будем медлить — и целая прорва толковых, но нищих ребят банально опустит руки, не найдя ни пенни на взносы. А когда до них долетят слухи о нашем фонде, поезд уже уйдет. Потерять целый год для них — непозволительная роскошь, и этот спасительный шанс перекроить судьбу растает как дым.

— Спору нет, наша миссия может показаться сугубо рутинной, однако она вершит судьбы сотен и тысяч детей. А посему медлить нельзя. Каждая секунда промедления сродни преступлению.

Голос принадлежал не кому иному, как Дуэйну Дантесу. Юноша, только-только поднявшийся в комнату отдыха, изложил свои соображения с предельной серьезностью, пускай и сохраняя на лице располагающую, теплую мягкость.

«И впрямь, июнь — время экзаменов. Неважно, метят ли они в грамматические школы, чтобы пробить дорогу в университет, или же штурмуют технические училища ради ремесла — это самый критический этап. Упустишь вступительные сейчас — придется куковать до следующего лета… Матерь божья, а у меня это совершенно вылетело из головы. Похоже, леди Ловиза вкупе с остальными организаторами тоже напрочь упустили этот нюанс… Надо же, мистер Дуэйн Дантес умудрился подметить такую тонкость. Он печется о тех самых детях, чьи мечты прямо сейчас трещат по швам и готовы рухнуть в бездну… Неужто за его суровым фасадом кроется столь трепетное, милосердное сердце?» Одри внезапно поймала себя на мысли, что ее представления о Дуэйне Дантесе — и, как следствие, о Германе Воробье — претерпели радикальный сдвиг.

Это было кристально ясное откровение, только что снизошедшее на истинного «Зрителя».