'Двадцать шестое апреля. Кругом либо мертвецы, либо звенящее безмолвие. Пути вперед нет ни конца, ни края.

Защитные артефакты «Черного Трона» стали подавать первые тревожные признаки распада.

За последние годы я почти позабыл, каков на вкус настоящий страх. Но здесь… этот липкий ужас перед неизведанным невидимой рукой намертво стиснул мое сердце.

Нужно уходить! Срочно отступать! Больше здесь нельзя задерживаться ни на секунду!'

И что же стряслось потом? Удалось ли великому императору без потерь выскользнуть с рубежей Бездны, или на обратном пути он хлебнул горя? И что вообще символизировала та кровавая баня? Отголоски глобальной, беспощадной бойни? Сгорая от нетерпения, Клейн перевернул лист, но с досадой обнаружил, что вторая страница напрочь лишена связи с предыдущей:

'Восьмое мая. Моей крошке Бернадетт вот-вот стукнет два года. День ото дня она расцветает всё ярче, становясь настоящим чудом. Вся в меня и свою матушку — воистину, безупречные гены.

Когда ее звонкий голосок лепечет «папа», а я смотрю, как она резво носится по дому, мою душу затапливает совершенно неизведанное, теплое чувство умиротворения.

С того самого дня, как меня занесло в этот мир, я натворил немало дел. Иные из них — откровенно грязные, те, о которых в приличном обществе не заикаются. Вот только ни капли жгучего стыда или горького раскаяния я не испытываю. Отчасти это потому, что я с рождения не умею держать свои страсти в узде и чертовски легко поддаюсь искушениям. Хе-хе, нужно денно и нощно возносить хвалу судьбе за то, что мне так и не довелось схлестнуться с «Апостолами Желаний» из Пути «Дьявола». Если верить сухим выкладкам из архивов, мастера этой стези стали бы для меня фатальным криптонитом, стерев в порошок в мгновение ока.

С другой же стороны, я до сих пор чувствую себя здесь чужаком. Да, мои здешние родители души во мне не чают, и я из кожи вон лезу, чтобы стать их гордостью. Но будем откровенны: моя привязанность к ним до смешного ничтожна. То же самое касается и Матильды — там балом правит слепое чувство собственника, а не искренняя любовь.

Приходится смотреть правде в глаза: всё это время я жил так, словно запустил ролевую игру в виртуальной реальности. Отцы и матери, жены и братья, закадычные приятели — всё это лишь куклы-NPC. В них можно вложить каплю эмоций, но пустить их глубоко в сердце — увольте. Именно поэтому я мог со спокойной совестью гулять на самых порочных оргиях и безжалостно пускать в расход бывших знакомых. Точь-в-точь как в те славные времена, когда рубился в Скайрим и мог пустить под нож целую деревню из-за какой-то убитой курицы.

Но стоило Бернадетт появиться на свет, как этот мир внезапно перестал быть для меня пустой декорацией. Я наконец-то нащупал здесь свои корни, а ледяная отстраненность начала таять.

Это мой ребенок. Живое, дышащее создание из моей плоти и крови.

Быть может, именно это и называют пресловутым взрослением?'

«Своими отпрысками я пока не обзавелся, так что этого трепета мне не понять. Да что уж там, у меня даже подружки отродясь не было… Впрочем, тот самый душевный холод, о котором распинается император, стоит взять на карандаш. Если сейчас этого нет, вовсе не значит, что оно не накроет меня потом. Чем выше ты карабкаешься по лестнице Последовательностей, тем больше в тебе божественного и тем меньше человеческого…» — Клейн беззвучно, тяжело вздохнул и перешел к третьему листу:

'Шестое января. Новый год, новая глава.

Шагнув на ступень «Ремесленника», я наконец-то обрел достаточно мощи для того самого дела!

Я вознамерился выковать копию той самой загадочной серебряной пластины из своих воспоминаний. Сдается мне, именно она и зашвырнула меня в этот мир!

Положа руку на сердце, я восстановил ее облик до мельчайших деталей еще будучи «Ученым». В памяти кристально ясно отпечатались те диковинные символы и вязь узоров на металле. Вот только тогда интуиция твердила мне железобетонно: сляпать нечто подобное мне не по зубам'.

'Девятое января. Пережив череду обидных фиаско, я всё же добился своего.

Намертво зажав в ладони эту усыпанную загадочными знаками пластину, я щедро влил в нее духовность, отчаянно силясь запустить механизм.

На мгновение перед мысленным взором полыхнула бескрайняя, уходящая в бесконечность серо-белая мгла… а затем всё стихло.

В чем подвох? Подвел металл, или я упустил какой-то критически важный штрих в самом ритуале?'

'Десятое января. Я дотошно, шаг за шагом воссоздал ту самую обстановку, что предшествовала моему переселению. Казалось бы, учел всё до последней мелочи. Увы, проклятая серебряная пластина по-прежнему одаривает меня лишь видениями той зыбкой серой мглы, наотрез отказываясь служить ключом хоть к чему-нибудь.

Если даже это не сработало, каким, мать его, чудом меня вообще сюда забросило?