— Верно, — улыбнулся ему Оздар, и его взгляд смягчился, глядя на мальчика. — Я займусь этим, как только устрою вас на судне. Не переживайте. Мы сразу занимаемся лечением женщин. При переходе в нашу звездную систему они обычно уже здоровы. — Он выпрямился и кивнул мне. — Я пока отлучусь, нужно координировать стыковку. Вы оставайтесь здесь.

— Хорошо, — кивнула, чувствуя ком в горле. — Спасибо.

Он развернулся и вышел, его мощная фигура скрылась за бесшумно сомкнувшейся дверью. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Сары.

И тут Алек повернулся ко мне, его глаза стали большими и серьезными.

— Мама, что это значит? — прошептал он. — Мы... мы летим с ними? Они правда спасут Сару?

Глава 8. Корабль

Алек внимательно слушал мой тихий рассказ о новом мире, куда мы летим, о лечении для Сары. Его большие, ясные глаза, так похожие на глаза отца, но без капли его жестокости, смотрели на меня без единой слезинки. Когда я замолчала, исчерпав все свои простые объяснения, он просто кивнул, переваривая услышанное.

— Мы не вернемся больше? — переспросил он, и его голосок прозвучал не испуганно, а скорее заинтересовано.

— Нет, дорогой, — ответила я, и сердце мое сжалось, готовое разорваться от вины. — Не вернемся.

Мне было до смерти страшно, как он отреагирует. Ведь я, по сути, не оставила ему выбора, одним махом перечеркнув всю его маленькую жизнь. У него были друзья в саду, пусть и неблизкие, но он с таким теплом рассказывал о совместных играх. Он безумно любил Людмилу Ивановну, искренне считая ее своей настоящей бабушкой. Я понимала — детям предстоит не менее сложный путь привыкания, чем мне. Новый мир, чужие люди, иные правила... Мозг лихорадочно выискивал возможные последствия такого резкого перелома.

Но Алек, как это часто бывает, удивил. Он не заплакал, не стал упрашивать вернуться. Он просто обдумал мои слова, и его лицо стало серьезным, почти взрослым.

— Ну и хорошо, — твердо сказал он. — Надеюсь, там папа больше нас не найдет. А Сара сможет выздороветь, и ей больше не будет больно.

От этих слов у меня внутри все оборвалось. Разумеется, Алек не знал всей суровой правды о болезни сестры — о том, что счет шел на месяцы, о тщетности всех наших усилий. Я тщательно оберегала его от этого кошмара. Но он видел. Видел, как она плачет от боли, как слабеет, как не может бегать и играть с ним. Он боялся за нее, и этот страх был сильнее, чем тоска по дому.

А про отца... Я изо всех сил пыталась стереть из их памяти те ужасные годы, стереть его образ, но дети — они как барометры, они чувствуют каждый мой испуг, каждую спрятанную дрожь. Они помнили. Помнили его крики, его пьяные глаза, его руки, поднятые на меня. Я так хотела оградить их, завернуть в вату и спрятать от всего зла этого мира. И сейчас, глядя в решительные глаза сына, я поняла — улететь на Адарон был единственным верным решением.

— Все будет хорошо, конечно, — я обняла его крепче, целуя его мягкие волосы, вдыхая родной запах моего ребенка. — Я всегда буду рядом с вами. И не дам в обиду.

— А мы не дадим в обиду тебя, — тут же отозвался он, прижимаясь ко мне всем своим маленьким, но таким храбрым телом.

— Мой защитник, — прошептала я, снова целуя его в макушку.

— Так и есть, — с легкой гордостью в голосе сказал Алек. — Мое имя переводится как «защитник». Мне баба Люда говорила... — он вдруг замолчал, случайно вспомнив о ней, и губы его дрогнули. Сжав их в тонкую ниточку, он продолжил: — Жалко, она с нами не сможет уйти. Я буду скучать.

— Я знаю, сынок. И я тоже, — голос мой дрогнул. — Но с бабой Людой все будет хорошо. Помнишь, она рассказывала про свою дочь в Канаде и как скучает по ней? Думаю, теперь она сможет к ней уехать. И будет счастлива.

Лицо Алека озарила радостная улыбка, будто я только что подарила ему новую игрушку. Детская способность находить хорошее даже в самой горькой ситуации вновь поразила меня.

— Да. Тогда хорошо, — с облегчением выдохнул он.

Мы с Алеком просидели у иллюминатора почти весь оставшийся час, не в силах оторвать взгляд от разворачивавшегося за стеклом невероятного зрелища. Земля медленно, почти нехотя, удалялась от нас, превращаясь из знакомого мира, полного улиц, домов и тревог, в огромный, сияющий голубой шар, заботливо укутанный в пушистые белые одеяла облаков. Я узнавала очертания материков — те самые, что мы изучали в школе, которые казались необъятными, а теперь свободно помещались в круг небольшого иллюминатора. Это было одновременно прекрасно и леденяще душу.

Алек прижимался ко мне, его маленькая, теплая ладошка крепко-накрепко сжимала мою, словно он боялся, что я уплыву в эту бездну. Но в его широко раскрытых глазах, в которых отражались звезды, горел неподдельный, чистый восторг.

— Мам, смотри! — прошептал он, зачарованный, будто боялся спугнуть величайшее таинство вселенной. — Это же наша планета! Мы правда в космосе!