Я прикрыл глаза, решив, что это просто очередная игра угасающего разума, который цепляется за любые нелепые образы, лишь бы отвлечься от факта неминуемой смерти в медвежьем капкане.

Потом были моменты, когда я чувствовал тепло, исходящее от чужих рук, когда меня бережно приподнимали, подкладывая под спину что-то мягкое, и кормили с ложки горячим бульоном, вкус которого казался пищей богов.

Металлическая ложечка тихо звякала о зубы, а голос, что докладывал в рацию и пел песни, теперь мягко уговаривал проглотить еще чуть-чуть.

И я послушно глотал.

***

Глаза распахнулись сами собой; я жадно вдохнул и рывком поднялся с кровати, как после кошмарного сна, когда тело покрыто холодным потом, а одежда мерзко липнет к коже.

И сразу удивился тому, что мир вокруг был невероятно четким. Я уж не помню когда так хорошо видел, лет двадцать назад, если не больше.

Я оглянулся, пытаясь понять, где нахожусь, и то, что увидел, окончательно сбило с толку, потому что это место не имело ничего общего ни с больничной палатой, ни с избушкой лесника.

Просторная комната с голыми бетонными стенами, характерными для военных бункеров. Рядом располагался камин, вмонтированный прямо в стену, в котором потрескивали дрова.

В одном углу мигали зелеными и синими индикаторами панели какой-то сложной, явно современной аппаратуры, мерцали мониторы с топографическими картами, а прямо над ними, на натянутых веревках, сушились пучки зверобоя, полыни и тысячелистника. На металлических стеллажах рядом с рацией и ноутбуком стояли глиняные ступки и стеклянные бутыли с мутными настойками и отварами, создавая невероятный контраст высоких технологий и дремучего знахарства.

Я ничего не понимал. Совершенно ничего.

Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, и я, повинуясь инстинкту, откинул с себя шерстяное одеяло, чтобы взглянуть на пострадавшую ногу, ожидая увидеть там культю или гниющее месиво из плоти и костей, которое неизбежно должно было образоваться после тех страшных стальных челюстей.

Но вместо этого я увидел ровную, аккуратно перебинтованную чистыми бинтами голень, вдоль которой были примотаны легкие металлические шины, фиксирующие кость в правильном положении. Боль действительно была, но она ощущалась как тупая, пульсирующая ломота, вполне терпимая.

Но не это заставило меня застыть с открытым ртом. По спине пробежал холодок. Я смотрел на свою ногу, торчащую из-под одеяла, и понимал, что это не моя нога.

Ни кожи, покрытой пигментными пятнами, ни варикозных вен, что мучили меня последние десять лет, ни скрученных желтоватых ногтей. Обычная здоровая нога молодого мужчины.

Дрожащими руками я поднес ладони к лицу и уставился на них. Где мои морщинистые руки? Где суставы, которые ломило в непогоду?

Я смотрел на руки молодого мужчины, покрытые мелкими ссадинами и царапинами, и они однозначно не были руками семидесятилетнего старика.

— Проснулся наконец-то, — внезапно раздавшийся ироничный голос заставил меня вздрогнуть и повернуть голову.

Я снова замер, теперь уже не в силах оторвать взгляд от вошедшей. Напротив меня, прислонившись плечом к дверному косяку, стояла высокая девушка. В ярком свете ламп я смог разглядеть ее во всех подробностях.

Длинные густые волосы цвета спелой пшеницы струились по плечам, обрамляя лицо с удивительно тонкими и аристократичными чертами. Большие голубые глаза, смотрели на меня с любопытством, но все внимание приковала одна деталь.

Из-под светлых прядей торчали заостренные уши. Выходит… не показалось?

Девушка была одета в облегающие тактические штаны и простую черную майку, подчеркивающую стройную фигуру, а на поясе висела кобура с пистолетом.

— Как самочувствие? — спросила она, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок.

Я смотрел на нее, и в голове билась лишь одна мысль. Я все еще сплю. Это просто предсмертный бред. Тело все еще лежит там, в лесу, истекая кровью в ржавом капкане браконьеров, а угасающий мозг рисует мне эту приятную картинку, абстрагируясь от боли и надвигающейся смерти, создавая иллюзию спасения. Такое известно медикам, я читал об этом, мозг выбрасывает эндорфины, чтобы облегчить переход в небытие, и именно поэтому мне мерещатся молодые руки и эльфийки с пистолетами.

— Кажется… кажется лучше, — выдавил я и тут же осекся, услышав собственный голос.

Это был не мой прокуренный и хриплый баритон с легкой одышкой, а чистый, глубокий и сильный голос молодого мужчины.

— Но я ничего не понимаю, — продолжил я, сглотнув вязкую слюну.

Она не стала смеяться или крутить пальцем у виска, лишь мягко улыбнулась, прикрыв на мгновение невероятные голубые глаза, и продолжала стоять в расслабленной позе, упираясь плечом в косяк.

— Что именно тебе непонятно? — спросила она так буднично, словно мы обсуждали прогноз погоды.

— Где я? — выдавил я с силой из груди.