Кровь уходила слишком быстро, пропитывая землю подо мной, и вместе с ней уходили остатки сил. Я чувствовал, как немеют конечности, и холод начинает медленно подниматься от ног к груди.

Понимание, что мне, как говорится «хана», уже приходило, но я все же решил, что сдаваться еще рано. Оторвав лоскут от джинсов, я постарался перетянуть ногу у бедра настолько сильно, насколько хватило мощи в слабеющих руках. Надежда, что Пашка все же сообразит, что что-то случилось, быстрее чем обычно, придавала немного сил. И если я не истеку кровью быстрее, чем пацан прозреет и заподозрит неладное, то, быть может, еще поковыляю по родным местам.

О-хо-хо… совсем старый стал.

Откинувшись на спину, я смотрел как верхушки сосен начинают медленно вращаться на фоне серого неба. Боль стала уходить и притупляться, а на ее место накатывало оцепенение и медленно угасающий мир.

— Эй, ты меня слышишь? Ты слышишь меня?! — донесся откуда-то сверху голос, звучавший гулко и неестественно, словно я лежал на дне глубокого колодца, а эхо многократно отражало его слова.

В ушах стоял звон. Интересно, и по ком звонит колокол?

Я с трудом разлепил тяжелые веки, пытаясь сфокусировать зрение, но лицо склонившегося надо мной человека расплывалось пятном на фоне темнеющего неба. Я чувствовал лишь, как горячие пальцы грубовато, но настойчиво хлопают меня по щекам.

Попытался что-то сказать, но пересохшие губы зашевелились, выдавливая какие-то невнятные звуки.

— Вот же дерьмо, а. Что ж с тобой делать, — раздраженно, но с явной тревогой выдохнул незнакомец, и его руки скользнули от моего лица вниз, к изувеченной ноге. Почему-то мне показалось, что голос был высоким, то ли женским, то ли подростковым. Пашка… Пашка, неужели пришел?

Не-е-ет… не мог это быть Пашка. У него голос «сломался» уже давным-давно.

— Брось, — прохрипел я, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло. — И вызывай скорую с милицией… Я уже не жилец.

Человек ничего не ответил, а в следующее мгновение он, видимо, попытался оценить, насколько глубоко засели зубья, и слегка шевельнул капкан. И это было ошибкой. Фатальной ошибкой.

От этого движения в ноге словно вспыхнула сверхновая звезда с такой мощью, что я заорал в голос, срывая связки и сдирая ногти об землю.

Наступившая в последствии тьма показалась блаженной, где нет ни боли, ни жара с холодом.

Время потеряло всякий смысл, превратившись в череду рваных и лихорадочных образов, которые вспыхивали перед глазами и тут же гасли, словно кто-то крутил старую кинопленку, вырезав из нее целые куски.

Я то приходил в себя от тряски, то снова проваливался в небытие, но даже в короткие моменты просветления я понимал, что меня куда-то тащат на волокуше, собранной, как мы шутили в институте «дендро-фекальным» принципом конструирования. Из говна и палок, в простонародье.

Надо мной проплывали черные ветви деревьев на фоне серых облаков, а каждое столкновение волокуши с выступающим корнем или камнем отдавалось тупой пульсацией в ноге, разливаясь по всему телу.

В одно из пробуждений я увидел, что мы движемся вдоль берега какого-то незнакомого озера, в котором вода была спокойной, напоминая застывшее зеркало с отражением зимнего леса.

Зима? Странно. Только что ноябрь был, еще снега даже не выпало толком. А на том берегу, если мне не мерещилось, макушки деревьев белели, как и прибрежная зона.

Потом лес расступился, и в затуманенном бредом сознании отпечаталась совершенно дикая картина, в реальность которой я отказывался верить. Мы проходили мимо рваной расщелин в земле, из глубин которой, извиваясь, медленно поднимались клубящиеся лоскуты черного тумана, расползаясь по земле и растворяясь в воздухе.

Я попытался зажмуриться, но когда снова открыл глаза, передо мной по-прежнему был лишь бесконечный лес, бесконечная тряска и чья-то узкая спина, упрямо тянущая меня вперед.

В какой-то момент холод сменился относительным теплом, тряска прекратилась, и сквозь пелену тумана я осознал, что нахожусь в каком-то помещении. То что я смог увидеть напоминало полноценное добротное убежище, сложенное из толстых бревен, совсем не похожее на наши стандартные егерские зимовья.

Сквозь полуприкрытые веки я видел, как по стенам тянутся гирлянды сушеных трав, пучки каких-то кореньев, полки, уставленные глиняными плошками и стеклянными банками с мутными отварами, от которых в воздухе стоял густой запах полыни, чабреца, спирта и дыма от огня.

Я попытался пошевелиться, но тело не повиновалось, скованное слабостью и жаром, который сжигал меня изнутри.

Каждый раз, проваливаясь в темноту, я лишь облегченно вздыхал, потому что, находясь в сознании, терпеть подобное было очень тяжело. Но, наверное, только потому я и возвращался в сознание, что хотел жить.

— У тебя жар, — донесся до меня тот же высокий, но уже более спокойный голос, вынырнувший из темноты. Пальцы вновь ощупывали лицо, но уже куда бережнее.